переводы
имя на кресте
стефан малларме
Эта публикация является продолжением линии переводов стихов Стефана Малларме, выполненных Владой Баронец. Предлагаем Вам ознакомиться с эссе о его творчестве «Слабость свою прозревает глубокой рекой» (Влада Баронец, апрель 2026).
В 1945 году в книжной серии «Библиотека Плеяды» французского издательства «Галлимар» увидело свет полное собрание сочинений Стефана Малларме с комментариями, написанными музыкальным критиком и переводчиком Жоржем Жан-Обри и историком французской литературы Анри Мондором. Первое из юношеских стихотворений, опубликованных в книге, комментируется так: «Несмотря на то, что это произведение юности, удивительно наблюдать, что манера письма в нём почти идентична той, к которой поэт придёт в конечном итоге». О втором и третьем стихотворениях в том же разделе сказано среди прочего: «Мастерство юного поэта пока ещё несовершенно; просодия довольно непостоянна…».
Если второй факт вполне естественен и не требует дальнейшего исследования, то первый кажется очень важным в контексте всей поэтической работы Малларме и развития его метода, поскольку в трёх первых текстах запечатлён ранний опыт нащупывания «странного» авторского вокабуляра и синтаксиса. Уже здесь среди конформных, почти обязательных для французской поэзии середины XIX века рифменных пар deuil-cercueil,azur-pur и формульных описаний вроде «она ушла к Богу» появляется alcyon, зимородок: предвестник слова «Albion» в следующем строфоиде. Читатель его не ожидает, тем более, что оно находится посреди строки, а не в конце. Такая внутренняя рифма, рифма-эхо тоже готовится стать смыслообразующей в поздней поэзии Малларме.
Поэтическое расстояние между первым и третьим стихотворениями огромно: здесь успевают сформироваться образы, фундаментальные для Малларме, обозначается и тут же переворачивается его отношение к Богу и смерти. Три стихотворения, выбранные для этой публикации, иллюстрируют эволюцию поэта и сопровождаются переводом статьи доктора филологических наук Леона Селье из его книги, вышедшей в 1959 году и полностью посвящённой образам, которые никогда не покидали Малларме и которые, как справедливо считает Селье, выросли из этих стихов и обстоятельств их написания.
Если второй факт вполне естественен и не требует дальнейшего исследования, то первый кажется очень важным в контексте всей поэтической работы Малларме и развития его метода, поскольку в трёх первых текстах запечатлён ранний опыт нащупывания «странного» авторского вокабуляра и синтаксиса. Уже здесь среди конформных, почти обязательных для французской поэзии середины XIX века рифменных пар deuil-cercueil,azur-pur и формульных описаний вроде «она ушла к Богу» появляется alcyon, зимородок: предвестник слова «Albion» в следующем строфоиде. Читатель его не ожидает, тем более, что оно находится посреди строки, а не в конце. Такая внутренняя рифма, рифма-эхо тоже готовится стать смыслообразующей в поздней поэзии Малларме.
Поэтическое расстояние между первым и третьим стихотворениями огромно: здесь успевают сформироваться образы, фундаментальные для Малларме, обозначается и тут же переворачивается его отношение к Богу и смерти. Три стихотворения, выбранные для этой публикации, иллюстрируют эволюцию поэта и сопровождаются переводом статьи доктора филологических наук Леона Селье из его книги, вышедшей в 1959 году и полностью посвящённой образам, которые никогда не покидали Малларме и которые, как справедливо считает Селье, выросли из этих стихов и обстоятельств их написания.
Влада Баронец
Влада Баронец родилась в 1981 году в Ростовской области. Окончила филологический факультет Ростовского государственного университета. Живёт в Петербурге.
Стихи, проза и критические статьи публиковались в журналах и альманахах «Новый журнал», «несовременник», «Кварта», «Артикуляция», POETICA, журнал на коленке, «Новый мир», «Формаслов», «Новая Юность» и др.
Автор книг стихов «Слова прощения» (2024), «это это» (2025).
Стефан Малларме (1842-1898) –
французский поэт. Один из ключевых представителей и теоретиков символизма.
Автор книг стихов «Стихотворения» (1887), «Стихи и проза» (1893), сборника поэм в прозе «Мои» (Les Miens), а также драматических поэм «Иродиада» (1867–1869) и «Удача никогда не упразднит случая» (1897).
Леон Селье (1911–1976) – преподаватель университета. Агреже и доктор филологических наук. Профессор филологического факультета в университете Гренобля (1956-1969). Директор кафедры французского языка филологического факультета в университете Гренобля (1960-1969). Профессор французской литературы филологического факультета в университете Сорбонны (1970).
Стихи, проза и критические статьи публиковались в журналах и альманахах «Новый журнал», «несовременник», «Кварта», «Артикуляция», POETICA, журнал на коленке, «Новый мир», «Формаслов», «Новая Юность» и др.
Автор книг стихов «Слова прощения» (2024), «это это» (2025).
Стефан Малларме (1842-1898) –
французский поэт. Один из ключевых представителей и теоретиков символизма.
Автор книг стихов «Стихотворения» (1887), «Стихи и проза» (1893), сборника поэм в прозе «Мои» (Les Miens), а также драматических поэм «Иродиада» (1867–1869) и «Удача никогда не упразднит случая» (1897).
Леон Селье (1911–1976) – преподаватель университета. Агреже и доктор филологических наук. Профессор филологического факультета в университете Гренобля (1956-1969). Директор кафедры французского языка филологического факультета в университете Гренобля (1960-1969). Профессор французской литературы филологического факультета в университете Сорбонны (1970).
Леон Селье
офелия,
или наивная душа
или наивная душа
Статья опубликована в авторском сборнике Mallarmé et la Morte qui Parle
(«Малларме и мёртвая, которая говорит») (Presses universitaires de France, 1959).
На русском языке публикуется впервые.
(«Малларме и мёртвая, которая говорит») (Presses universitaires de France, 1959).
На русском языке публикуется впервые.
Жизнь поэта не «бедна событиями», если она начинается с несчастливого детства. По мере знакомства с биографией Малларме обнаруживается, что первые годы жизни сыграли в его поэтической судьбе решающую роль. Чтобы прийти к этому выводу, вовсе не обязательно быть последователем Фрейда: достаточно обратиться к самому Малларме. Как любому лирическому поэту, ему было известно, какое значительное место занимают в воображении воспоминания детства, детские восторги, влюблённости и горести.
Шарлю Морону1, Ллойду Джеймсу Остину2 и Адиле Айда3 принадлежит заслуга демонстрации некоторых формулировок, доказывающих, что, несмотря на крайнюю застенчивость, Малларме придавал решающее значение своим начинаниям. Он не только считает литературу «некоторой обязанностью всё воссоздать с помощью воспоминаний», но также возводит к детству сверхъестественный опыт, из которого проистекает его поэтическое предназначение, и хранит «ностальгию первой незабытой мудрости». Г-жа Айда первой извлекла из ответа Малларме на опрос, проведённый журналом «Ревю Бланш» и посвящённый скандинавской литературе, мудрые слова: «Поэт больше заимствует из своей потаённой предшествующей Личности, чем из жизненных обстоятельств». Эта ценная формулировка определяет, наряду с «обстоятельствами», другой, более богатый источник вдохновения: не прежнюю Жизнь в бодлеровском смысле, а детство поэта с его тайнами.
Эта тема получает развитие в знаменитых рассуждениях поэта о Гамлете: «Знайте, нет никакого иного предмета: антагонизм мечты в человеке и бед его существования, происходящих от несчастья». Или же: «Юноша, оставивший нас в начале жизни, преследующий гордые или склонные к размышлениям умы своим трауром (признаю, ему этот траур по душе) и который силится появиться: ведь Гамлет воплощает на сцене этого уникального персонажа личной и тайной трагедии, и одно его имя на афише уже внушает мне и любому, кто его прочтёт, очарование, сходное с тревогой».
В «Гамлете», считает Малларме, всё движется вокруг одной фигуры – героя. Таким образом, остальные персонажи – лишь разные стороны его одинокой драмы, и как Полоний – тот же Гамлет в преклонном возрасте, так Офелия – «воплощённое невинное детство жалкого наследника престола». Итак, Малларме видит в чертах Офелии свою детскую душу, но для нас это будет означать не только то, что детство поэта ушло в прошлое. Понятие детства, его детства, неизбежно связано с образом умершей девушки, «навсегда утопшей Офелии», «если устремить взгляд вовнутрь».
Юность Малларме была отмечена тройной травмой. В августе 1847 года он потерял свою мать, Элизабет. Ему было тогда пять лет, а не семь, как он напишет в своём автобиографическом письме, адресованном Верлену. Молодая женщина, умерев, оставила двоих детей: Стефана и Марию. Стефан был старшим. Отец не замедлил снова жениться, и в этом новом союзе тоже родились дети. Хотя бабушка и дедушка со стороны матери взяли на себя заботу о двух сиротах, Стефан между тем был помещён в пансион, и, отправившись в 1856 году из Парижа в Санс, где его отец занимал должность чиновника в регистрационном бюро, он продолжал числиться воспитанником лицея. К классическим тяготам жизни в интернате прибавилась более ощутимая горесть: разлука с сестрой, с которой Стефан с тех пор мог видеться только во время каникул. Кажется, ребёнок перенёс на маленькую Марию ту нежность, что прежде испытывал к матери; разлука усиливала это чувство, и он обращал к сестре пылкие письма, где, чтобы угодить ей, выражал готовность к любым подвигам, любым жертвам.
В августе 1857 года, через десять лет после смерти матери, Мария умерла от того же недуга – туберкулёза. Событие («смерть Марии», краткая запись, которую он благоговейно хранил) потрясло юношу, и он всю жизнь помнил об этой смерти.
Цикл Rêveries («Грёзы»), входящий в поэтический сборник, собранный поэтом-лицеистом и обнаруженный Анри Мондором4, позволяет оценить глубину горя. Элегия Hier, aujourd'hui, demain («Вчера, сегодня, завтра»), написанная в марте 1859 года, «по возвращении с кладбища Пасси», посвящена «той, которая спит».
<…>
Стихотворение в прозе Plainte d’Automne («Осенний плач») сначала называлось «Шарманка». Оно, вероятно, было написано в 1863 году в Лондоне; тогда Малларме жил в квартале, где собирались все шарманщики столицы. <…> Туманный намёк на Марию, который поэт сохранял, но скрывал всё более взыскательно, ввёл в заблуждение читателей, обнаруживших текст в сборнике Album de Vers et Prose («Альбом стихов и прозы»). Больно видеть в работе Камиля Моклера5 Mallarmé chez lui («Малларме у себя дома») таинственную Марию, подсказывающую комментатору гипотезу об «исчезнувшей женщине»; и удивительно, что в издании Плеяды6 всё ещё приходится читать: «По всей вероятности, женщина, которую он называет Марией и чья смерть упоминается в этом стихотворении, – это юная сестра, умершая, когда ей было тринадцать лет». Однако первоначальная версия текста не оставляет места сомнению, даже если Мария не названа нежным словом «сестра»; даже если мысли автора изложены как будто беспорядочно.
<…>
Судьба готовилась испытать юношу в третий раз. Маллармисты7 сохранят глубокую признательность г-же Айда, интуитивно обнаружившей простую истину, таившуюся в текстах. Я без колебаний принимаю установленную ею хронологию событий.
Юному Стефану суждено было увлечься девушкой иностранного происхождения. Стихотворение Adieu («Прощание») оплакивает отъезд Эм. Сал. (sic!) эпиграфом из Байрона: «She is departed» («Она уехала»). Эм. была заменена на Гарриет Смит. Этим объясняется внезапное увлечение Малларме английским. Семейство Смит, как и семейство Салливан, и дедушка с бабушкой поэта, жили в Пасси, и последние, без сомнения, познакомились со Смитами во время болезни Марии в 1857 году. В момент отъезда Эм. Смиты тоже собирались уезжать, и Гарриет любезно пригласила Стефана, своего возлюбленного, навестить её в Англии.
<…>
Но, как и его мать и сестра, Гарриет страдала от болезни лёгких. В течение лета 1859 года стало ясно, что она обречена. Именно тогда Стефан написал две больших элегии: Sa fosse est creusée(«Её могила готова») была написана в ожидании смертельного исхода, а Sa tombe est fermée («Её гробница закрыта») – на следующий день после кончины девушки. Авторский сборник надписан так: «Два последних произведения посвящены памяти Гарриет Смит, умершей от болезни лёгких летом 1859 года. Слеза, упавшая на её могильную плиту – небольшая цена за все ангельские улыбки, что она нам подарила!»
<…>
Мучительные «почему», не получающие ответа (эти вопросы задаёт Малларме в тексте второй элегии – прим. переводчика), ясно свидетельствуют о том, что двойная потеря была не просто «большим горем». Ведь тогда юноша пережил религиозный кризис, превратившийся в ненависть к Богу.
<…>
Душа юного Малларме была ламартиновской8; он молился так, как молится «проснувшийся ребёнок». Его семья со стороны матери была очень набожной. По его собственным свидетельствам, это мать научила его молиться, научила преклонять колени. Когда в детстве он спрашивал, где его умершая мать, ему, должно быть, отвечали общепринятой в таких случаях фразой: на небесах.
<…>
Среди различных форм католического благочестия, привитых Стефану, главной было почитание ангела-хранителя. Ребёнок знал, что его всегда сопровождает невидимый защитник, охраняющий его сон, свидетель всех его добрых и злых поступков, посвящённый в его самые тайные мысли и всегда готовый прийти на помощь, заступиться за него перед Господом. Уйдя к ангелам, его мать стала двойником ангела-хранителя, превосходя его в нежности, ведь она одновременно пребывала с Господом и оставалась возле своего ребёнка, невидимая и настоящая.
<…>
Но как можно молиться этому жестокому Богу, которому нравится карать невинных, губить детей, оставлять их без самых близких? Г-жа Айда мастерски проанализировала фазы этого кризиса и, в частности, продемонстрировала, как смерть сестры подломила юношу, а смерть подруги привела его к неверию.
<…>
Разрушен мост, на одном конце которого находились мироздание и творец, а на другом – человек. При этом небо продолжает преследовать юношу, несмотря на его протесты и богохульства. Он не может избавиться от чувства вины, которое заставляет его страшиться возмездия, когда он извергает проклятья или отрицает мораль; ещё не умея отказаться от привычных формул утешения, он изрекает слова, которые больше не приносят облегчения ему самому.
<…>
Эти колебания выдают необыкновенную тревогу. Если перед лицом смерти и её тайны Стефан испытывает соблазн усомниться в Провидении, может ли он в таком случае сделать следующий шаг, перестав верить в божественное присутствие? Однако не следует ли тогда признать, что никого из нас не ждёт жизнь после смерти, что вера в бессмертие – химера? Что же станет с надеждой когда-нибудь снова встретиться с дорогими сердцу умершими? Это худшее из искушений. Находясь во власти одиночества и испытывая отвращение к жизни, он считает себя уже мёртвым. «Она погребена в смерти и в земле, а я каждый день заключён безутешно в моём одиночестве и старении», – обращается шестнадцатилетний поэт к своему двойнику. Теперь его охватывает желание воссоединиться с близкими в могиле – это желание останется с ним и в будущем. При этом он не знает, ищет ли возобновления прерванных уз или гибели вместе с умершими, ухода в небытие.
Однако воображение спасает душу от отчаяния, предлагая ей неожиданный выход: умершие могут возвращаться.
<…>
Следовательно, если «обстановка комнаты, где мужчина в одиночестве ожидает появления призрака», как подчёркивает г-н Морон, появляется уже в самых ранних записях Малларме, то любое ночное ожидание лишено скорби. То, что юноша, обнаружив своё одиночество, мучается так сильно, что ищет смерти, не означает, что он оставил всякую надежду. Даже если, замкнувшись в себе, он больше не приемлет благочестивых образов, грезя «о бесконечности в высшем идеальном небе», как мог бы потерять надежду тот, кому дарована способность видеть Тени и говорить с ними?
Шарлю Морону1, Ллойду Джеймсу Остину2 и Адиле Айда3 принадлежит заслуга демонстрации некоторых формулировок, доказывающих, что, несмотря на крайнюю застенчивость, Малларме придавал решающее значение своим начинаниям. Он не только считает литературу «некоторой обязанностью всё воссоздать с помощью воспоминаний», но также возводит к детству сверхъестественный опыт, из которого проистекает его поэтическое предназначение, и хранит «ностальгию первой незабытой мудрости». Г-жа Айда первой извлекла из ответа Малларме на опрос, проведённый журналом «Ревю Бланш» и посвящённый скандинавской литературе, мудрые слова: «Поэт больше заимствует из своей потаённой предшествующей Личности, чем из жизненных обстоятельств». Эта ценная формулировка определяет, наряду с «обстоятельствами», другой, более богатый источник вдохновения: не прежнюю Жизнь в бодлеровском смысле, а детство поэта с его тайнами.
Эта тема получает развитие в знаменитых рассуждениях поэта о Гамлете: «Знайте, нет никакого иного предмета: антагонизм мечты в человеке и бед его существования, происходящих от несчастья». Или же: «Юноша, оставивший нас в начале жизни, преследующий гордые или склонные к размышлениям умы своим трауром (признаю, ему этот траур по душе) и который силится появиться: ведь Гамлет воплощает на сцене этого уникального персонажа личной и тайной трагедии, и одно его имя на афише уже внушает мне и любому, кто его прочтёт, очарование, сходное с тревогой».
В «Гамлете», считает Малларме, всё движется вокруг одной фигуры – героя. Таким образом, остальные персонажи – лишь разные стороны его одинокой драмы, и как Полоний – тот же Гамлет в преклонном возрасте, так Офелия – «воплощённое невинное детство жалкого наследника престола». Итак, Малларме видит в чертах Офелии свою детскую душу, но для нас это будет означать не только то, что детство поэта ушло в прошлое. Понятие детства, его детства, неизбежно связано с образом умершей девушки, «навсегда утопшей Офелии», «если устремить взгляд вовнутрь».
Юность Малларме была отмечена тройной травмой. В августе 1847 года он потерял свою мать, Элизабет. Ему было тогда пять лет, а не семь, как он напишет в своём автобиографическом письме, адресованном Верлену. Молодая женщина, умерев, оставила двоих детей: Стефана и Марию. Стефан был старшим. Отец не замедлил снова жениться, и в этом новом союзе тоже родились дети. Хотя бабушка и дедушка со стороны матери взяли на себя заботу о двух сиротах, Стефан между тем был помещён в пансион, и, отправившись в 1856 году из Парижа в Санс, где его отец занимал должность чиновника в регистрационном бюро, он продолжал числиться воспитанником лицея. К классическим тяготам жизни в интернате прибавилась более ощутимая горесть: разлука с сестрой, с которой Стефан с тех пор мог видеться только во время каникул. Кажется, ребёнок перенёс на маленькую Марию ту нежность, что прежде испытывал к матери; разлука усиливала это чувство, и он обращал к сестре пылкие письма, где, чтобы угодить ей, выражал готовность к любым подвигам, любым жертвам.
В августе 1857 года, через десять лет после смерти матери, Мария умерла от того же недуга – туберкулёза. Событие («смерть Марии», краткая запись, которую он благоговейно хранил) потрясло юношу, и он всю жизнь помнил об этой смерти.
Цикл Rêveries («Грёзы»), входящий в поэтический сборник, собранный поэтом-лицеистом и обнаруженный Анри Мондором4, позволяет оценить глубину горя. Элегия Hier, aujourd'hui, demain («Вчера, сегодня, завтра»), написанная в марте 1859 года, «по возвращении с кладбища Пасси», посвящена «той, которая спит».
<…>
Стихотворение в прозе Plainte d’Automne («Осенний плач») сначала называлось «Шарманка». Оно, вероятно, было написано в 1863 году в Лондоне; тогда Малларме жил в квартале, где собирались все шарманщики столицы. <…> Туманный намёк на Марию, который поэт сохранял, но скрывал всё более взыскательно, ввёл в заблуждение читателей, обнаруживших текст в сборнике Album de Vers et Prose («Альбом стихов и прозы»). Больно видеть в работе Камиля Моклера5 Mallarmé chez lui («Малларме у себя дома») таинственную Марию, подсказывающую комментатору гипотезу об «исчезнувшей женщине»; и удивительно, что в издании Плеяды6 всё ещё приходится читать: «По всей вероятности, женщина, которую он называет Марией и чья смерть упоминается в этом стихотворении, – это юная сестра, умершая, когда ей было тринадцать лет». Однако первоначальная версия текста не оставляет места сомнению, даже если Мария не названа нежным словом «сестра»; даже если мысли автора изложены как будто беспорядочно.
<…>
Судьба готовилась испытать юношу в третий раз. Маллармисты7 сохранят глубокую признательность г-же Айда, интуитивно обнаружившей простую истину, таившуюся в текстах. Я без колебаний принимаю установленную ею хронологию событий.
Юному Стефану суждено было увлечься девушкой иностранного происхождения. Стихотворение Adieu («Прощание») оплакивает отъезд Эм. Сал. (sic!) эпиграфом из Байрона: «She is departed» («Она уехала»). Эм. была заменена на Гарриет Смит. Этим объясняется внезапное увлечение Малларме английским. Семейство Смит, как и семейство Салливан, и дедушка с бабушкой поэта, жили в Пасси, и последние, без сомнения, познакомились со Смитами во время болезни Марии в 1857 году. В момент отъезда Эм. Смиты тоже собирались уезжать, и Гарриет любезно пригласила Стефана, своего возлюбленного, навестить её в Англии.
<…>
Но, как и его мать и сестра, Гарриет страдала от болезни лёгких. В течение лета 1859 года стало ясно, что она обречена. Именно тогда Стефан написал две больших элегии: Sa fosse est creusée(«Её могила готова») была написана в ожидании смертельного исхода, а Sa tombe est fermée («Её гробница закрыта») – на следующий день после кончины девушки. Авторский сборник надписан так: «Два последних произведения посвящены памяти Гарриет Смит, умершей от болезни лёгких летом 1859 года. Слеза, упавшая на её могильную плиту – небольшая цена за все ангельские улыбки, что она нам подарила!»
<…>
Мучительные «почему», не получающие ответа (эти вопросы задаёт Малларме в тексте второй элегии – прим. переводчика), ясно свидетельствуют о том, что двойная потеря была не просто «большим горем». Ведь тогда юноша пережил религиозный кризис, превратившийся в ненависть к Богу.
<…>
Душа юного Малларме была ламартиновской8; он молился так, как молится «проснувшийся ребёнок». Его семья со стороны матери была очень набожной. По его собственным свидетельствам, это мать научила его молиться, научила преклонять колени. Когда в детстве он спрашивал, где его умершая мать, ему, должно быть, отвечали общепринятой в таких случаях фразой: на небесах.
<…>
Среди различных форм католического благочестия, привитых Стефану, главной было почитание ангела-хранителя. Ребёнок знал, что его всегда сопровождает невидимый защитник, охраняющий его сон, свидетель всех его добрых и злых поступков, посвящённый в его самые тайные мысли и всегда готовый прийти на помощь, заступиться за него перед Господом. Уйдя к ангелам, его мать стала двойником ангела-хранителя, превосходя его в нежности, ведь она одновременно пребывала с Господом и оставалась возле своего ребёнка, невидимая и настоящая.
<…>
Но как можно молиться этому жестокому Богу, которому нравится карать невинных, губить детей, оставлять их без самых близких? Г-жа Айда мастерски проанализировала фазы этого кризиса и, в частности, продемонстрировала, как смерть сестры подломила юношу, а смерть подруги привела его к неверию.
<…>
Разрушен мост, на одном конце которого находились мироздание и творец, а на другом – человек. При этом небо продолжает преследовать юношу, несмотря на его протесты и богохульства. Он не может избавиться от чувства вины, которое заставляет его страшиться возмездия, когда он извергает проклятья или отрицает мораль; ещё не умея отказаться от привычных формул утешения, он изрекает слова, которые больше не приносят облегчения ему самому.
<…>
Эти колебания выдают необыкновенную тревогу. Если перед лицом смерти и её тайны Стефан испытывает соблазн усомниться в Провидении, может ли он в таком случае сделать следующий шаг, перестав верить в божественное присутствие? Однако не следует ли тогда признать, что никого из нас не ждёт жизнь после смерти, что вера в бессмертие – химера? Что же станет с надеждой когда-нибудь снова встретиться с дорогими сердцу умершими? Это худшее из искушений. Находясь во власти одиночества и испытывая отвращение к жизни, он считает себя уже мёртвым. «Она погребена в смерти и в земле, а я каждый день заключён безутешно в моём одиночестве и старении», – обращается шестнадцатилетний поэт к своему двойнику. Теперь его охватывает желание воссоединиться с близкими в могиле – это желание останется с ним и в будущем. При этом он не знает, ищет ли возобновления прерванных уз или гибели вместе с умершими, ухода в небытие.
Однако воображение спасает душу от отчаяния, предлагая ей неожиданный выход: умершие могут возвращаться.
<…>
Следовательно, если «обстановка комнаты, где мужчина в одиночестве ожидает появления призрака», как подчёркивает г-н Морон, появляется уже в самых ранних записях Малларме, то любое ночное ожидание лишено скорби. То, что юноша, обнаружив своё одиночество, мучается так сильно, что ищет смерти, не означает, что он оставил всякую надежду. Даже если, замкнувшись в себе, он больше не приемлет благочестивых образов, грезя «о бесконечности в высшем идеальном небе», как мог бы потерять надежду тот, кому дарована способность видеть Тени и говорить с ними?
1
CANTATE POUR LA PREMIÈRE COMMUNION
Choeur
Anges à la robe d’azur,
Enfants des cieux au coeur si pur,
De vos ailes couvrez ce joyeux sanctuaire
Chantez, célébrez tous en choeur
La joie et le bonheur
Des enfants de la terre !
***
Sur les ailes de l’Espérance,
Que tes voeux, pleins de confiance,
Enfant, s’envolent vers le ciel !
Ainsi que l’odorant nuage
De ton amour céleste image
Qui s’exhale au pied de l’autel.
***
Anges à la robe d’azur...
Enfant, dans le Dieu de l’enfance
Qu’a su charmer ton innocence,
Dans cet hymen mystérieux
De la force et de la faiblesse
Ne vois-tu pas, ô douce ivresse !
Un prélude au bonheur des cieux ?
***
Anges à la robe d’azur...
Voici le jour de la prière !
Priez le Seigneur pour la mère
Qui courba vos tendres genoux
Devant sa souriante image ;
Priez aussi pour qui l’outrage,
Priez, enfants, priez pour tous !...
***
Anges à la robe d’azur,
Enfants des cieux, au coeur si pur,
De vos ailes couvrez ce joyeux sanctuaire
Chantez, célébrez tous en choeur
La gloire et le bonheur
Des enfants de la terre !
Juillet 1858
КАНТАТА К ПЕРВОМУ ПРИЧАСТИЮ
Хор
Ангелы в голубом,
О дети звёзд, ясны умом,
Крылом укройте празднества святые
Все хором станьте воспевать
Восторг и благодать,
Что дети ждут земные!
***
Пускай с Надеждой легкокрылой
Твои мольбы, наполнясь силой,
Дитя, к лазури воспарят!
Вот так и благовонный облак,
Твоей любви небесный облик,
Парит в подножье алтаря.
***
Ангелы в голубом...
Ты в Боге детского мечтанья,
Влюбившемся в твоё незнанье,
В союзе этом неземном,
Соединившем власть и слабость,
Дитя, не видишь ли, о сладость!
Как благодать родится в нём?
***
Ангелы в голубом...
Вот день молений в светлом храме!
Молитесь Господу о маме,
Что вас склониться возле тех
Икон звала пред ясный облик;
О беззаконниках недобрых,
Молитесь, дети, обо всех!...
***
Ангелы в голубом,
О дети звёзд, ясны умом,
Крылом укройте празднества святые
Все хором станьте воспевать
Сиянье, благодать,
Что дети ждут земные!
Июль 1858
2
SA FOSSE EST CREUSÉE!...
I
Il sera dit, Seigneur, qu’avec les épis d’or
Elle aura vu tomber son front, où l’auréole
Qui d’ans en ans pâlit étincelait encore!
Qu’avant le soir la main a fermé sa corolle!
Il sera dit qu’un jour, jaloux de sa beauté,
Tu lanças sur son toit l’archange à l’aile noire!
Que tu brisas sa coupe avant qu’elle y pût boire:
Qu’elle avait dix-sept ans, qu’elle a l’éternité!
Il sera dit, – Malheur! – que, fleuri sous ta serre
Son berceau, frêle espoir, fut son cercueil un jour,
Sans avoir vu dans l’ombre errer un nom d’amour!
Il sera dit qu’honni tu gardes ton Tonnerre!
Non! – la rose qui naît sur une tresse blonde
Au bal, quand le coeur rêve, et l’horizon est beau,
Ne doit point se faner demain sur un tombeau!
Que ta rosée, au ciel, et non des pleurs, l’inonde!
Non! – mon Harriet sourit lorsque les chants ailés
Que le soir à son coeur murmure avec la brise
Soufflent: Amour... espoir... et mille mots voiles!
Non! – sa joue est de flamme et son sein s’aërise!
Son regard d’une étoile a pris une étincelle,
Qui brille, astre d’un soir, sur un orbe d’azur
Dont la fatigue seule, en la rasant de l’aile,
A, jusqu’à l’autre aurore, entouré son oeil pur!
Mère, dors! l’oeil mouillé ne compte pas les heures...
– Parce que ton enfant fait courber ton genou
Qu’un céleste reflet luit à ton front, tu pleures... –
Qui sait ? un ange peut s’égarer parmi nous.
Il peut... mais, ô Seigneur, pourquoi moi qui console
Sens-je sous ma paupière une larme glisser?
N’ornes-tu tant son front qu’afin qu’elle s’envole?
Dépouille-t-elle ici ce qu’elle y doit laisser?
Ton lys prend l’or du ciel avant que tu le cueilles!
Oui, le corps jour par jour voit fuir en son été
Ce qu’il a de mortel, comme un arbre ses feuilles!
L’on devient un enfant pour l’immortalité!
Chaque chant de l’horloge est un adieu funèbre!
O Deuil! un jour viendra que ce sera son glas!
Heure par heure, glisse un pas dans les ténèbres:
C’est le pied de la mort, qui ne recule pas!
Lorsque son oeil rêveur voit, dans l’azur qu’il dore,
S’élever le soleil derrière un mont neigeux,
Son coeur bat : elle est morne, et crie en pleurs aux deux:
Hier, hier, hier, rendez-moi son aurore.
II
Hier! – hier! il est bien loin!
Le temps a soufflé dans sa voile...
Non! hier à ce jour n’est joint
Que par la chute d’une étoile!
Hier! spectre que nous priions
A genoux, – et dont nous riions!
Astre qui dans la nuit immense
S’éteint, sombre de souvenir,
Lui, qui brillait tant d’espérance!
– Hier ne peut plus revenir!
Hier, la fleur pâlie!... hier, le rocher sombre
Qui, géant, se dressait, et qu’a rongé le flot!
Hier, un soleil mort! une gloire dans l’ombre!
Hier!... qui fut ma vie, et qui n’est plus qu’un mot!...
III
Oh! mal traître et cruel!... la vierge se fait ange
Pour éblouir nos yeux, avant d’aller à Dieu!
Nous voulons l’admirer, –l’aimer!... – une aile étrange
Sous nos baisers blanchit – puis un jour dit adieu!
Sa mère en son linceul voudra dormir comme elle
– «Sa mère!... elle n’en a, tombée un jour du ciel!»
– Mais une femme enfin lui prêta sa mamelle,
La berça de longs soirs, la bénit à Noël!
Mais ses soeurs, chaque jour, la voient quitter la terre!
Ses trois soeurs que sa tête, – ainsi qu’un épi d’or
Règne sur la moisson, – domine à la prière!
«Sa soeur est l’ange, au ciel elle prend son essor.»
Mais ses frères naissants ne voyant plus dans l’ombre
Au dortoir enfantin briller sa blanche lueur,
Demanderont le soir à leur père, front sombre,
Dans les pleurs seuls riants : «Où donc est notre soeur ?»
Et les pauvres diront : «Voici l’hiver qui glace!...»
Sous la brise les fleurs chanteront «Dies Iræ»
Jour de colère... eh! non! pour Dieu sans pleurs il passe!
– Et moi, je maudirai!
Dieu! ton plaisir jaloux est de briser les coeurs!
Tu bats de tes autans le flot où tu te mires!
Oh, pour faire, Seigneur, un seul de tes sourires
Combien faut-il donc de nos pleurs!
ЕЁ МОГИЛА ГОТОВА!...
I
И скажут, Боже, что, как зрелое зерно,
Могла бы головой поникнуть, где свеченье –
С годами потускнев, не кончилось оно.
Что раньше темноты оборвалось цветенье!
И скажут, что, к её ревнуя красоте,
На мирный дом наслал архангела ночного!
Разбил бокал, едва отпить была готова:
Семнадцать навсегда и вечность в темноте!
И скажут, что – беда! – в цвету твоей теплицы,
Кроватка, хрупкость грёз, теперь во гробе спи,
Не увидав в тени блуждания любви!
И скажут: тяжек стыд сверкающей десницы!
Нет! – роза, что легла на золотые косы
В балах, где грезит дух и горизонт в свету,
Да не увянет, пав на скорбную плиту!
Пусть горний дождь её омоет, а не слёзы!
Нет! – рада Гарриет, когда воздушный гимн,
Что в сердце вечера доносится всё тише,
Поёт: Любовь... мечта... гул слов неразличим!
Нет! – пламенна щека, и грудь, вздымаясь, дышит!
В её глазах звезды мерцание заметно,
Что светит, луч ночной, в орбите голубой,
Которую одна усталость мимолётно
Под утро нанесла прозрачною каймой!
Мать, спи! в тумане слёз часы идут иначе...
– Твоё дитя велит слабеть твоим ногам,
Лишь свет небесный по тебе скользнёт, ты плачешь... –
Кто знает? может быть, спустился ангел к нам.
Быть может... но, Господь, зачем я, утешая,
Заметил, как слеза под веками скользит?
Ты украшал её, чтоб скрылась, улетая?
Отдаст ли здесь она, что там не сохранит?
Как небо, бел цветок, что будет взят тобою!
Да, тело день за днём теряет в свой разгар
Всё смертное, как ветвь прощается с листвою!
Лишь те, кто стал дитя, получат вечность в дар!
На каждый бой часов – унылый миг прощальный!
О Скорбь! придёт пора и ей звонить вослед!
За часом час, скользят шаги во тьме печальной:
Так подступает смерть, кому отсрочки нет!
Вот видит взгляд её, в лазури заблестевшей,
Как солнце поднялось над пиком ледяным,
Стук сердца: зарыдав, она взывает к ним:
Вчера, вчера, вчера, верните день ушедший.
II
Вчера! – вчера! о, как давно!
Вздох времени под покрывалом...
Вчера с сегодня скреплено
Одной звездою, что упала!
Вчера! фантом, кого зовём
В мольбе – кого мы осмеём!
Светило, что в ночи безбрежной
Тускнеет, памятью темно,
Что яркой полнилось надеждой!
– Вчера вернуть не суждено!
Вчера, сухой цветок!... вчера, тот камень тёмный,
Что высится, гигант, волной изъеден вкруг!
Вчера! о солнца смерть! венец под тенью чёрной!
Вчера!... была вся жизнь, теперь один лишь звук!...
III
Жестокий, подлый рок!... уж дева – ангел нежный,
И нас она слепит, идя к Творцу небес!
Мы чтить её хотим, – любить!... – покров нездешний
У наших губ белел – и вот теперь исчез!
Хотела бы и мать с ней лечь в одну могилу
– «Мать!... матери ей нет, святое существо!»
– Но ведь была одна, которая кормила,
Качала перед сном, крестила в Рождество!
Но сёстры видят ей покинутую землю!
Их три, и лик её, – как золото зерна
Царит над жатвою, – молитвам слёзным внемлет!
«Сестра их ангел, ввысь торопится она».
Но братья младшие, уж не увидев прежний
В их спальне свет её, мерцавший ввечеру,
Заговорят с отцом – как тёмен взгляд кромешный, –
Средь траура смеясь: «Ты не видал сестру?»
И скажут бедные: «Вот холод, что пленяет!...»
Цветы под ветерком споют про День суда,
Dies Iræ... нет! в тот день Бог слёзы не роняет!
– И крикну я тогда!
Бог! счастлив ты, когда страдания принёс!
Ты любишь ветер гнать и в шторме отражаться!
О, чтоб тебе, Господь, хотелось улыбаться,
Как много нужно наших слёз!
3
SA FOSSE EST FERMÉE
11 Juillet 1859
«A notre maison blanche, où chante l’hirondelle
»Dans un bois verdoyant, vous viendrez,» disait-elle
»Nous cueillerons les fleurs que cachent les grands blés,
»Le soleil qui les dore a fait mes pieds ailés,
»Et le soir, au foyer où chaque coeur s’épanche,
»Nous ferons pour ma mère une couronne blanche...»
La fleur rit aux épis: l’alcyon chante encor,
Elle seule a passé! – sous un saule elle dort.
Albion! Albion! vieux roc que bat l’écume,
Devais-tu donc lui faire un linceul de ta brume!
On ne savait donc pas que sous ton sombre ciel
Le soir où dort la fleur est un soir éternel,
Et qu’au lieu de rosée, aux reflets de l’aurore,
Des pleurs inondent seuls son calice incolore!
Non!... son père l’aimait, vieillard à qui les ans
N’ont point ravi l’amour pour prix des cheveux blancs,
Et l’amour, comme on sait, est soeur de l’espérance.
Il disait plein d’espoir: «Dieu, que le ciel encense
Ne peut pas envier l’ange de notre toit.»
Car le soir, au foyer, quand son timide doigt
Dans la bible aux clous d’or, où prièrent ses pères,
Faisait épeler «Ruth» à ses deux jeunes frères,
Le soir, on eût pensé qu’un ange voyageur,
Comme ceux qu’il voyait au livre du Seigneur,
Sous leur tente venait révéler ses purs charmes,
Et bénir la famille, et sécher quelques larmes,
Et porter aux enfants un baiser du Très-Haut!
Que vont-ils devenir, hélas! loin de son aile
Sous laquelle, en volant du foyer, l’étincelle
Brillait comme une étoile, et rappelait les cieux!
A Noël quand vibrait son chant mélodieux,
Un silence pieux planait sur chaque tête:
Seule la mère, au soir, songeant à l’autre fête,
Sentait battre son coeur et se mouiller son oeil.
Elle, riant, disait: «Mère, pourquoi ce deuil?»
Pourquoi ce deuil, o mère? Harriet est l’auréole
Qui luit sur la famille, et dont l’éclat console.
C’était l’âme de tout! la France au ciel d’azur
A pleuré de la voir fuir son beau soleil pur.
Son lac américain où le Niagara brise
L’algue blanche d’écume, a gémi sous la brise:
«La mirerons-nous plus, comme aux hivers passes?»
Car, comme la mouette, aux flots qu’elle a rasés
Jette un écho joyeux, une plume de l’aile,
Elle donna partout un doux souvenir d’elle!
De tout que reste-t-il? que nous peut-on montrer?
Un nom! sur un cercueil où je ne puis pleurer!
Un nom! qu’effaceront le temps et le lierre!
Un nom! couvert de pleurs, demain de poussière
Et tout est dit.
Oh! non, doit-on donc l’oublier?
Qui sut se faire aimer ne meurt pas tout entier!
On laisse sa mémoire ainsi qu’aux nuits l’étoile
Laisse une blanche lueur qu’aucune ombre ne voile:
Et, mort en son cercueil, on revit dans les coeurs!
Non!... tout n’est pas perdu! pour endormir leurs pleurs,
Le soir, elle viendra sous les ailes d’un ange
A ses soeurs murmurer des neuf choeurs la louange!
Dans leurs rêves dorés, ses frères sur leur front
Sentiront un baiser, et ravis, souriront!
Quand la brise des nuits sous la lune argentée
Gémira par le parc en la feuille embaumée,
On la verra passer comme une ombre d’azur
Et le matin la fleur sera d’un bleu plus pur!
Enfants, oh! pleurez-la comme une soeur éteinte,
Mais aussi priez-la comme on prie une sainte!
Le soir à la prière, où manquera sa voix,
N’oubliez pas un nom gravé sous une croix!
Car c’était une vierge au regard d’innocence
Que le ciel vous prêta pour bénir votre enfance:
Il lui rendit son aile, elle revint à Dieu!
Mais en partant du moins elle vous dit: Adieu!...
Vous avez sur ce lit où ce combat expire
Baisé sa main tremblante, en son dernier sourire!
Hélas! plus que le vôtre il est un coeur brisé!
Loin, derrière les flots, rêvant au lys glacé
Une soeur, l’oeil en pleurs, a maudit l’espérance,
Qui lui disait trompeuse: «Aux lacs de ton enfance
Retourne la première: avec les fleurs, l’été
Va rendre à toi, ta soeur, à ta soeur, sa santé!...
Au cercueil elle aussi vient demander sa couche
Pour n’avoir pas, hélas! recueilli sur ta bouche,
Harriet, ce mot d’un coeur qui se fait immortel,
Le dernier de la terre et le premier du ciel!
Ah! pleure, infortunée! en ta barque perdue,
Seule, tu n’auras point, pour reposer ta vue
Ce tableau déchirant, mais qui brille si doux
De l’ange qui bénit sa famille à genoux!
Et moi!... n’était-ce assez pour ta faux déplorée,
Dieu, d’avoir moissonné ma soeur, rose égarée
Dans les épis que l’âge a courbés vers le sol?
Non! – à l’archange noir tu comptes un grand vol!
Et quand je pleure, ô Dieu, tu ris dans la fumée
Qu’exhale en blancs flocons du ciel l’urne embaumée!
Tu ris!... et comme toi rit l’heureux univers.
L’oiseau boit la rosée et chante dans les airs,
La fleur sous le zéphyr que sa senteur parfume
Berce le papillon, qui, riant, sur l’écume
Se mire au flot d’azur, écoute son doux chant;
Et le soleil n’a pas moins de pourpre au couchant!
Le flot n’est pas moins beau, sa voix n’est pas plus sombre,
De moins d’astres le ciel ne sème pas son ombre!
La nature dit: Joie, et l’écho chante: Amour,
Et, narguant mes pleurs, tout poursuit joyeux son jour!
Elle est morte!... et demain le siècle qui succombe
Lui donnera l’oubli, cette seconde tombe!
Foulant sa cendre aux pieds les autres passeront,
Sans prier à genoux, sans détourner le front!
D’autres épis comme elle avant qu’on ne moissonne
Tomberont: d’autres pleurs couleront: et personne
En entendant son nom, hélas! ne sourira!
«Elle est morte», dit-on, et chacun l’oublira.
Pourquoi montrer ces coeurs, ô Dieu qui les protège,
Pourquoi les faire aimer, si, comme pour tes neiges,
C’est assez d’un rayon... pour fermer leur cercueil?
Fleur par fleur, chaque soir, on voit, la larme à l’oeil,
S’effeuiller la couronne, – où demeure l’épine!
Et perdu dans ce deuil, on sent que l’on s’incline
Où va la feuille jaune, et qu’il faut, ô destin!
Plier sa tente, un soir qui n’aura de matin!
On ignore pour qui sa larme coule, – et prie!
Hier! c’était ma soeur! aujourd’hui mon amie!
Cette nuit pour demain a filé mon linceul!
Couche-m’y, sombre mort, je ne sais vivre seul!
1859
ЕЁ ГРОБНИЦА ЗАКРЫТА
11 июля 1859 года
«В наш белоснежный дом, где ласточка незримо
»Поёт в густом лесу, придёте», – говорила, –
»Мы соберём цветы, что прячутся в полях,
»От солнца колос жёлт и крылья на тенях,
»А к ночи у огня, когда сердца так нежны,
»Для матушки сплетём веночек белоснежный...»
Цветок колосьям рад, щебечет алкион,
Она одна ушла! под ивой видит сон.
О, Альбион! утёс, весь пеною покрытый,
Так сделай саван ей, туманами подшитый!
Никто тогда не знал: под тучею твоей
Та ночь, где спит цветок, бессмертия длинней,
И не роса уже, алея в час рассветный,
А лишь слеза падёт на лепесток бесцветный!
О, нет!... её любил отец, кто с ходом лет
Не потерял любви, взамен оставшись сед –
Любовь же, говорят, надежды спутник честный.
Он, уповав, твердил: «Господь, Отец Небесный,
Не станет забирать невинное дитя».
Ведь к ночи у огня, когда рукой ведя
По буквам золотым, отцам принадлежавшим,
Он робко «Руфь» читал двум братьям подраставшим,
Казалось к ночи им, что ангел кочевой,
Подобно тем, что есть в их книге вековой,
В своём шатре свершит святые волхованья,
Благословит семью, и утишит рыданья,
И детям принесёт всевышний поцелуй!
Что с ними будет, ах! нет рядом крыл хранящих,
Под ними искорка, летя от дров горящих,
Мерцала, как звезда блестит над головой!
В Сочельник, лишь подаст нежнейший голос свой,
И каждый осенён молитвой о спасенье –
Лишь мать, о том, другом задумавшись веселье,
Слезу роняла в ночь, и волновалась грудь.
И матери в ответ она: «Зачем же грусть?»
Зачем же грусть, о мать? Ведь Гарриет – свеченье,
Что над семьёй парит и дарит утешенье.
Во всём её душа! вся Франция в слезах
Глядит, как светлый диск тускнеет в небесах.
И озеро в краях, где Ниагары близок
Шум с пеной водяной, заплакало под бризом:
«Она заглянет к нам, как каждою зимой?»
Как чайка, проносясь над самою волной,
То звонкий крик метнёт, то пёрышко простое,
Так и она людей дарила добротою!
Но что осталось нам? чем память нам продлить?
Лишь имя! на плите, где слёз мне не пролить!
Лишь имя! что сотрут ход времени и зелень!
Лишь имя! вот на нём слеза, а завтра плесень –
И кончено.
О, нет! Так мне её забыть?
Кто был любим хоть раз, погибнув, будет жить!
Нам память отпускать, как звёздному свеченью
Оставить белый луч, что не укроешь тенью:
Она мертва в гробу, но вновь жива в сердцах!
Нет!... это не конец! когда они в слезах,
Под вечер прилетит, крылата, светлолица,
Чтоб научить сестёр всем ангелам молиться!
И братья в снах своих, средь золотых огней,
Почуют поцелуй и улыбнутся ей!
Когда полночный бриз под сенью серебристой
По парку пронесёт свой стон в листве душистой,
Узрят: она идёт, как голубая тень,
И синь цветов ясней на следующий день!
О, дети! плачьте так, как плачут над сестрою,
Но и молитесь, как перед своей святою!
И вечером, молясь не с ней, а в пустоте,
Запомните навек то имя на кресте!
Была она чиста невинностью младенца
И небом вам дана в благословенье детства:
Вновь крылья у неё, она вернулась в рай!
Но каждому из вас смогла шепнуть: Прощай!...
И каждый у одра, где бьётся жизнь так зыбко,
Ей руку целовал, запоминал улыбку!
Но есть душа, сильней сражённая бедой!
За морем видев сон с лилеей ледяной,
Сестра, лицо в слезах, проклятья шлёт надежде,
Что ей лгала: «В края, где ты взрослела прежде,
Отправилась она: и лето, как цветы,
Вернёт тебе сестру, ей – бодрость красоты!...»
Она не станет спать под тенью гробовою,
Не услыхав, увы! что сказано тобою –
То слово, Гарриет, останется в сердцах,
Последним на земле и первым в небесах!
Плачь, бедная! в волнах утратою объята,
Одна, и ни на чём не успокоить взгляда,
Лишь вид, что сердце рвёт, но блеском так красив –
То ангел молится, колени преклонив!
А я!... ты, верно, рад для скорби этой ложной,
Господь, забрать сестру, цветок неосторожный
В колосьях, что висят, под солнцем налиты?
Нет! – духу тьмы другой полёт готовишь ты!
Когда я плачу, ты, Господь, смеёшься в дыме,
Что стелется с небес лоскутьями седыми!
Смеёшься!... и, как ты, веселью мир открыт.
Вот птица пьёт росу и в воздухе свистит,
Цветок на ветерке, напоенном пыльцою,
Качает мотылька, а он, смеясь с волною,
Глядит в её лазурь, её журчанью рад;
Как прежде, весь в огне пурпуровый закат!
Такой же цвет волны с таким же шумом ровным,
Не стало меньше звёзд под небосводом тёмным!
Природа шепчет: Мир, а эхо ей: Любовь,
И, скорбь мою презрев, всё веселится вновь!
Она мертва!... но ей эпоха, умирая,
Забвенье принесёт – и это смерть вторая!
Сминая прах её, другие вслед пройдут,
Колен не преклонив на несколько минут!
Другие колоски, не сжатые, и эти
Падут; другой прольёт слезу; никто на свете
Улыбкой не почтит ушедшую давно!
«Она мертва», – твердят, и всем забыть дано.
Зачем учить сердца, Господь, даритель крова,
Зачем давать любовь, когда и для сугроба
Достаточно луча... чтоб им закрыть глаза?
За цветом цвет следят, и падает слеза,
Как венчик облетит, – со спрятанной иглою!
На скорбь обречены, склоняются душою
Туда, где лист летит, и, жребий их! пора
Сложить шатёр в ночи, не ждущей до утра!
Не ведают, о ком, – и молятся, о мука!
Вчера! моя сестра! теперь моя подруга!
Ночь саван сшила мне на завтра из холстин!
Меня укутай, смерть, не стану жить один!
1859
1. Шарль Морон (1899–1966) – французский переводчик современных английских авторов и литературный критик, использовавший в своей работе психоаналитическое литературоведение.
2. Ллойд Джеймс Остин (1915–1994) – австралийский лингвист и литературовед, работал преподавателем университета в Великобритании.
3. Адиля Айда (1912–1992) – турецкая писательница, известный историк, профессор, дипломат. Преподавала на литературном факультете Стамбульского университета.
4. Анри Мондор (1885–1962) – французский медик, хирург, профессор клинической хирургии, писатель и историк французской литературы и медицины.
5. Камиль Моклер (1872–1945) – французский поэт, новеллист, биограф, автор путевых очерков и художественный критик.
6. Книжная серия «Библиотека Плеяды» французского издательства «Галлимар».
7. Маллармисты – сторонники поэтических принципов Малларме.
8. Альфонс Мари Луи де Пра де Ламартин – один из крупнейших поэтов французского романтизма.
2. Ллойд Джеймс Остин (1915–1994) – австралийский лингвист и литературовед, работал преподавателем университета в Великобритании.
3. Адиля Айда (1912–1992) – турецкая писательница, известный историк, профессор, дипломат. Преподавала на литературном факультете Стамбульского университета.
4. Анри Мондор (1885–1962) – французский медик, хирург, профессор клинической хирургии, писатель и историк французской литературы и медицины.
5. Камиль Моклер (1872–1945) – французский поэт, новеллист, биограф, автор путевых очерков и художественный критик.
6. Книжная серия «Библиотека Плеяды» французского издательства «Галлимар».
7. Маллармисты – сторонники поэтических принципов Малларме.
8. Альфонс Мари Луи де Пра де Ламартин – один из крупнейших поэтов французского романтизма.