В стихотворениях Влады Баронец мы сталкиваемся с интуицией действия, с безличным наличием его состояния:
и восходят почки вопреки всему но не во и не прекиделается ужасноеИ
прекрасное, и
ужасное самостоятельны, вернее деятельны. Действие растворяет границы лица – лица конкретного. Оно становится всеобщим, документальным, разделенным со многим, если не со всем:
надо потерпеть сказал илья<…>и прогулкою однойпотерпевший и не дотерпевший Этот мир после того – адамова сада, – мира в ожидании имен, мир
под именем. Фиктивность таких обозначений – внеличность траектории, когда внешнее или просто отдаленное подходит к тебе вплотную и действует – имеет свойства топологии, связности при любых деформациях.
Свойство воздуха под решеткой дождя
Так, в книге Баронец «Слова прощения» мы встречаем то же движение, действие-под:
и сказал андрейтаков путьбратом бытьпроплывать подВлада Баронец видит имя и вещь как время, режим времени, в котором оба они, как два родства – с подспудной прустовской утраченностью, – не конечны, но окончательны:
солнце поднималось всё выше и вышеи смертны<...>это смертны мне светит прямо в глаза В этих стихах – в предельном смысле – время закругляется, выявляется как круг приложения наших сил – такого страшного повторения, эффекта эха: «гутен мортен дорогие дети//гутен отвечают дети мортен»; а долг настоящего остается для другого времени, другого мира. И потому сейчас ничего «даже сказать не можешь». Любое слово возвращает нас к некоему изначальному, подчас известному, потому как нет разделения, ко времени признания: «никто не будет судим//по делам своим».
Александр Шимановский