утро её

Вещество поэтического времени угадывается и ощущается мгновенно: графический слепок стихотворения, текста являет читателю не только письменно-шрифтовую версию некоей вечности, но и (гораздо реже) странные, почти не видимые литеры, писанные пустотой. Душа вслед за утренним зрением щурится, прицеливается, но не по-снайперски, а так, как это делают слепцы перед вспышкой узнавания ответных взоров бытия и творения (poieo). 

в резной фате, как на перину, 
ляжет тело в землю красную.

«Глина и кровь»: поэтический текст всегда энигма, загадка; записанный – невидимыми межстрочными и межсловными графемами, буквицами, буковками – фрагмент звучащего выдоха так долог и глубок, что страшно представить, каким был вдох – и физически, и стихотворно, и духовно… Поэзия здесь не ночевала (О. М.), она бытует здесь и есть всегда. 

Стихи Юлии Токаревой (весь цикл «Утро её») не нужно толковать – музыку не перескажешь. Поэзия – не склейка нарративов, не речь, не язык, не перфокарта, она, скорее, туманная лента интонации до-и-послеязыковой, и до-и-послеголосовой (и т. д.), которая втягивает тебя внутрь просодической материи и, не выдыхая, оставляет в себе. Лес, память мира (матричная, материнская), пуля, звёзды и колыбельная жизни – вот песнь: до слуха долетают только главные звуки – опорные, базовые, вечные…

Жизнесмертное знание поэтом бытия – распространяется медленно, трудно и больно. Знание это такое далёкое, что почти молчаливо. Кинетика (вообще движение времени) в таких текстах вертикально-горизонтальна, круговоротна и шарообразна, без начала и конца, как «восьмёрка Мёбиуса». В цикле (в поэме? – какая разница!) восемь текстов, но седьмая частица песни (от «песнь») пуста, безвидна, бесконечна и абсолютно, истинно чиста. 

детское сердце всё стерпит.

Телескопичность цикла делает Песнь особую, содержащую в себе фрагменты поэтической вечности.

Юрий Казарин