Дино Кампана:
бездомный Орфей

SCIROCCO
(Bologna)

Era una melodia, era un alito? Qualche cosa era fuori dei vetri. Aprìi la finestra: era lo Scirocco: e delle nuvole in corsa al fondo del cielo curvo (non c’era là il mare?) si ammucchiavano nella chiarità argentea dove l’aurora aveva lasciato un ricordo dorato. Tutto attorno la città mostrava le sue travature colossali nei palchi aperti dei suoi torrioni, umida ancora della pioggia recente che aveva imbrunito il suo mattone: dava l’immagine di un grande porto, deserto e velato, aperto nei suoi granai dopo la partenza avventurosa nel mattino: mentre che nello Scirocco sembravano ancora giungere in soffi caldi e lontani di laggiù i riflessi d’oro delle bandiere e delle navi che varcavano la curva dell’orizzonte. Si sentiva l’attesa. In un brusìo di voci tranquille le voci argentine dei fanciulli dominavano liberamente nell’aria. La città riposava del suo faticoso fervore. Era una vigilia di festa: la Vigilia di Natale. Sentivo che tutto posava: ricordi speranze anch’io li abbandonavo all’orizzonte curvo laggiù: e l’orizzonte mi sembrava volerli cullare coi riflessi frangiati delle sue nuvole mobili all’infinito. Ero libero, ero solo. Nella giocondità dello Scirocco mi beavo dei suoi soffi tenui. Vedevo la nebulosità invernale che fuggiva davanti a lui: le nuvole che si riflettevano laggiù sul lastrico chiazzato in riflessi argentei su la fugace chiarità perlacea dei visi femminili trionfanti negli occhi dolci e cupi: sotto lo scorcio dei portici seguivo le vaghe creature rasenti dai pennacchi melodiosi, sentivo il passo melodioso, smorzato nella cadenza lieve ed uguale: poi guardavo le torri rosse dalle travi nere, dalle balaustrate aperte che vegliavano deserte sull’infinito.

Era la Vigilia di Natale.

СИРОККО
(Болонья)

Была ли то мелодия? Было ли то дыхание? Что-то слышалось за стеклом. Я отворил окно: дул Сирокко; и облака, бегущие на фоне округлого неба (не в той ли стороне было море?) толпились в серебристой ясности там, где рассвет оставил о себе золотое воспоминание. Город, кирпич которого еще был темен от влаги недавнего дождя, обнажал мощные перекрытия на открытых площадках своих крепостных башен; он производил впечатление большого порта, опустевшего и покрытого завесой, чьи кладовые остались открытыми, когда в одно благоприятное утро все корабли внезапно отплыли; и можно было подумать, что в теплых, несущихся издалека, дуновениях Сирокко соединяются золотые отблески знамен и кораблей, пересекающих округлую линию горизонта. Во всем ощущалось ожидание. Среди мирного гомона в воздухе привольно царили серебряные мальчишеские голоса. Город отдыхал от утомительной горячки буден. Был канун праздника – рождественский сочельник. Я чувствовал, что всё во мне было покойно; воспоминания и надежды – я тоже оставлял их там, вдали, за дугой горизонта; и казалось, что горизонт рад убаюкивать их дробящимися отражениями своих летучих облаков до бесконечности. Я был свободен, был одинок. В веселой игре Сирокко я наслаждался его легкими дуновениями. Я видел зимнюю облачность, что неслась впереди него; облака, отражавшиеся внизу, в лужах мостовой, в серебряных отблесках, над зыбкой жемчужной ясностью торжествующих женских лиц, в очах нежных и глубоких. В череде портиков следил я за движением прелестных созданий, едва ли не касавшихся друг друга, за мелодичным покачиванием их плюмажей, слышал мелодичный приглушенный шаг в равномерно-легком ритме; а потом переводил взгляд на красные башни с черными балками, с открытыми лестницами, что, и покинутые, устремляли бдительный взгляд в беспредельность.

Был Сочельник.

* * *

Ero uscito. Un grande portico rosso dalle lucerne moresche: dei libri che avevo letti nella mia adolescenza erano esposti a una vetrina tra le stampe. In fondo la luminosità marmorea di un grande palazzo moderno, i fusti d’acciaio curvi di globi bianchi ai quattro lati.

La piazzetta di S. Giovanni era deserta: la porta della prigione senza le belle fanciulle del popolo che altre volte vi avevo viste.

* * *

Я вышел на улицу. Большой красный портик под мавританскими световыми окнами; книги из тех, что читал я в детские годы, были выложены в витрине среди гравюр. А дальше – мраморное свечение большого нового здания; железные столбы, согнутые белыми стеклянными глобусами, по четырем сторонам.

Площадь Сан Джованни была безлюдна; ворота тюрьмы – без красивых девушек из простонародья, которых я видел здесь в иные дни.

* * *

Attraverso a una piazza dorata da piccoli sepolcreti, nella scia bianca del suo pennacchio una figura giovine, gli occhi grigi, la bocca dalle linee rosee tenui, passò nella vastità luminosa del cielo. Sbiancava nel cielo fumoso la melodia dei suoi passi. Qualche cosa di nuovo, di infantile, di profondo era nell’aria commossa. Il mattone rosso ringiovanito dalla pioggia sembrava esalare dei fantasmi torbidi, condensati in ombre di dolore virgineo, che passavano nel suo torbido sogno: (contigui uguali gli archi perdendosi gradatamente nella campagna tra le colline fuori della porta): poi una grande linea che apparve passò: una grandiosa, virginea testa reclina d’ancella mossa di un passo giovine non domo alla cadenza, offrendo il contorno della mascella rosea e forte e a tratti la luce obliqua dell’occhio nero al disopra dell’omero servile, del braccio, onusti di giovinezza: muta.

* * *

Через площадь, залитую золотом от маленьких некрополей, в белом шлейфе от колебаний плюмажа, юная фигура – серые глаза, рот, тонко очерченный красной линией – прошла в светлом просторе неба. Бледнела в туманном небе мелодия ее шагов. Что-то новое, детское, глубокое ощущалось во взволнованном воздухе. Помолодевший от дождя красный кирпич, казалось, дышал смутными фантазиями, сгустившимися в тенях целомудренной скорби, что проходили в ее смутном сне; (долгие ряды одинаковых арок постепенно таяли за воротами города, среди холмов); вслед за нею явился и проплыл мимо крупный силуэт: величавая девственная наклоненная голова взволнованной служанки двигалась в такт юным неукрощенным шагам, очерчивая контур румяного и крепкого подбородка, а иногда – косой блеск черного глаза над округлым служаночьим плечом, над руками, налитыми молодостью; она двигалась беззвучно.

* * *

(Le serve ingenue affacendate colle sporte colme di vettovaglie vagavano pettinate artifiziosamente la loro fresca grazia fuori della porta. Tutta verde la campagna intorno. Le grandi masse fumose degli alberi gravavano sui piccoli colli, la loro linea nel cielo aggiungeva un carattere di fantasia: la luce, un organetto che tentava la modesta poesia del popolo sotto una ciminiera altissima sui terreni vaghi, tra le donne variopinte sulle porte: le contrade cupe della città tutte vive di tentacoli rossi: verande di torri dalle travature enormi sotto il cielo curvo: gli ultimi soffii di riflessi caldi e lontani nella grande chiarità abbagliante e uguale quando per l’arco della porta mi inoltrai nel verde e il cannone tonò mezzogiorno: solo coi passeri intorno che si commossero in breve volteggio attorno al lago Leonardesco).

* * *

(За городскими воротами простоватые хлопотливые служанки, с полными кошелками всякой снеди, носили туда и сюда, вычурно причесанные, свое свежую грацию. Всё вокруг зелено. Туманные массы деревьев нависали над низкими пригорками, и их силуэты в небе усиливали их фантастический характер; и свет; и шарманка, что пробовала подпевать безыскусной поэзии простонародья, под высоченной фабричной трубой, над пустырями, среди разноцветных женщин у ворот; и глубокие городские закоулки, совсем живые с их красными щупальцами; и площадки крепостных башен, с их мощными балками, под округлым небом; и последние дуновения далеких теплых отблесков в великой ясности, ослепительной и ровной, когда, пройдя через арку ворот, я углубился в зелень, а пушка пробила полдень; один, лишь с воробьями вокруг, что волновались, перелетая короткими виражами вокруг леонардовского озераx.)

LA SERA DI FIERA


Il cuore stasera mi disse: non sai?
La rosabruna incantevole
Dorata da una chioma bionda:
E dagli occhi lucenti e bruni colei che di grazia imperiale
Incantava la rosea
Freschezza dei mattini:
E tu seguivi nell’aria
La fresca incarnazione di un mattutino sogno:
E soleva vagare quando il sogno
E il profumo velavano le stelle
(Che tu amavi guardar dietro i cancelli
Le stelle le pallide notturne):
Che soleva passare silenziosa
E bianca come un volo di colombe

Certo è morta: non sai?
Era la notte
Di fiera della perfida Babele
Salente in fasci verso un cielo affastellato un paradiso di fiamma
In lubrici fischi grotteschi
E tintinnare d’angeliche campanelle
E gridi e voci di prostitute
E pantomime d’Ofelia
Stillate dall’umile pianto delle lampade elettriche
·    ··    ·    ··    ·    ··    ·    ··    ·    ··    ·    ··    
Una canzonetta volgaruccia era morta
E mi aveva lasciato il cuore nel dolore
E me ne andavo errando senz’amore
Lasciando il cuore mio di porta in porta:
Con Lei che non è nata eppure è morta
E mi ha lasciato il cuore senz’amore:
Eppure il cuore porta nel dolore:
Lasciando il cuore mio di porta in porta.

ВЕЧЕР ЯРМАРКИ

В этот вечер сказало мне сердце:
Ты и не знал…
Та волшебно-душистая роза,
Что светящейся золотистой косой,
Блеском карих очей, та, что грацией императрицы
Чаровала в свежести розовых зорь,
И следил ты, как воплощаясь, клубится
Утренний сон;
И когда она проходила как сон
В воздухе свежей прохлады,
Запах свой приглушали звезды
(О, как ты любил сквозь решетки ограды
Следить угасавшие звезды!)
Она, что проходила безмолвно и бело, она,
Словно полёт голубиный, бела –

Истинно, умерла. Ты не знал…
То была
Ночь ярмарки блудного Вавилона,
И в небо взметался снопами, словно солома в стога,
Рай несвятой, словно костер распаленный,
В заливисто-диких свистках,
В визгах и смехе путан, в их помаде и гриме,
В динь-дилиньканье ангелочков стеклянных,
Где у Офелии в пантомиме
Плакали жалко электрогирлянды…
·    ··    ·    ··    ·    ··    ·    ··    ·    ··    ·    ··    
…Пошленькая песенка умерла,
Оставив мне сердце во власти боли.
И по свету скитаясь, я брел без любови.
И, словно младенца, под каждою дверью
Я клал мое сердце, и был только с Нею,
Что, нерожденная, – и умерла,
Сердце оставив во мне без любови;
Но несет мое сердце и снова от боли
Его оставляет под каждою дверью.

LA CHIMERA

Non so se tra roccie il tuo pallido
Viso m’apparve, o sorriso
Di lontananze ignote
Fosti, la china eburnea
Fronte fulgente o giovine
Suora de la Gioconda:
O delle primavere
Spente, per i tuoi mitici pallori
O Regina o Regina adolescente:
Ma per il tuo ignoto poema
Di voluttà e di dolore
Musica fanciulla esangue,
Segnato di linea di sangue
Nel cerchio delle labbra sinuose,
Regina de la melodia:
Ma per il vergine capo
Reclino, io poeta notturno

Vegliai le stelle vivide nei pelaghi del cielo,
Io per il tuo dolce mistero
Io per il tuo divenir taciturno.
Non so se la fiamma pallida
Fu dei capelli il vivente
Segno del suo pallore,
Non so se fu un dolce vapore,
Dolce sul mio dolore,
Sorriso di un volto notturno:
Guardo le bianche rocce le mute fonti dei venti
E l’immobilità dei firmamenti
E i gonfii rivi che vanno piangenti
E l’ombre del lavoro umano curve là sui poggi algenti
E ancora per teneri cieli lontane chiare ombre correnti
E ancora ti chiamo ti chiamo Chimera.

ВИДЕНЬЕ

Не знаю, средь скал мне твой бледный явился лик,
Или улыбкой из неизвестной дали
Была ты – с челом склоненным цвета слоновой кости,
О, меньшáя сестра Джиоконды,
О, в смутном свечении древней легенды,
Вёсен угасших Царица, Царица-подросток.
Но ради песни твоей несказанной,
Вожделенья и боли – сколько музыки, девочка бледная,
В округлости губ, тонко означенных линией алой,
О, Царица мелодии, – ради едва лишь заметного
Девственной шеи твоей наклона,
В просторах небесного океана,
Ночной поэт, я следил бессонно
Созвездий плывущие караваны.
Да, ради этой сладостной тайны,
Ради безмолвного твоего становленья…
Не знаю, его ли было живым знаменьем
Этих волос золотистое пламя.
Не знаю, была ль эта легкая дымка
Легкой, над болью моею, улыбкой
Лика ночного из отдаленных веков…
Вижу белые cкалы – безгласные гнезда ветров,
И неподвижного неба суровые своды,
И реки, что в руслах влекут многослезные воды,
И тени людского труда, согбенные там, на промерзших склонах…
И снова – по нежному небу бегущие светлые тени,
И снова зову, и снова тебя призываю, Виденье...