поэтическая подборка
кость крыла
петр кочетков
Этими стихами говорит – то и дело срываясь на пение, воспаряя в пение – феноменология отчужденного тела, распознаваемого как набор фрагментов, поверхностей, клапанов, глазниц, ресниц, вен, жабр, костей. Утрата цельного, «естественного» присутствия субъекта в мире, осознаваемая как данность, а также столкновение с собственным телом в виде полуобъективированной материи – всё это вызывает к жизни мотивы разрыва, перехода, шва. Тотальность распалась, и нет возможности совпасть ни с природой, ни с собой, ни с собственным восприятием: оптика Петра Кочеткова – по мере уплотнения поэтической речи – всё менее взгляд, но всё более – разноплановое вовлечение в материальные и речевые потоки, где можно прикоснуться словом к тени предметов, выкликая их по ускользающим именам. Выкликая совсем как многосоставное и структурно подвижное «я» человека, погружённое в отнюдь не идиллическую природу, переживаемую – и местами уже пережитую – как напряженное мерцание катастрофического, стихотворение становится чем-то сродни обмену чувственного и речевого вещества между человеком и миром. Однако в этих стихах на противопоставление (например, человека и мира) не выделено полноценного места – да и поэтического времени на это не предусмотрено, хотя подобное противопоставление постоянно проскальзывает как намёк на утраченную гармонию связи. История, столь травматично пропустившая через себя человека и ощущаемая в первую очередь как давление бессознательного, не названа прямо, но мир после этой истории, прежде всего, природный – как ему и подобает в модерности – больше не невинен, он полон следов насилия, распада и мучительного овеществления.
Интенсивности поэтической речи Кочеткова обретают опору на овеществленный опыт, эту опору почти сразу утрачивая, захлебываются и тонут в вязких формах материи, подверженной фантасмагоричным перетеканиям из состояния в состояние, из предмета в предмет. Однако это не сюрреалистическая игра ради яркого эффекта, несмотря на развитый инструментарий сгущения и трансформации образа, – скорее, тщательно выверенная, наследующая позднему модернизму, стратегия сопротивления языковым структурам непрозрачного обмена, т. е. таким, которые вынуждают к немедленной передаче и приёму сообщения, к его потреблению и выражению в конвертируемом эквиваленте.
Голос Кочеткова раз за разом пытается опробовать пределы узкого индивидуального существования и постоянно тянется к границе – между собой и другим, между плотью и воздухом, между тьмой и светом, порождая мощное эротическое напряжение особого свойства. Это напряжение не связано с интимным психологизмом – скорее, оно онтологическое, исследующее (утопический? не уместившийся в наличный порядок отчужденного существования?) остаток нереализованной телесной свободы и тоскующее по возможности иного бытия.
Стихи Петра Кочеткова можно читать не только экзистенциально, но и исторически – как следы, оставшиеся после переживания мира, в котором субъект не способен – или принципиально не желает – собрать целое. То целое, которого, кажется, столь желает речь, погружающаяся в поврежденную тотальность, в круговорот обломков мира, тающих на границе между «я» и пеленой растворения этого «я» в мире.
Интенсивности поэтической речи Кочеткова обретают опору на овеществленный опыт, эту опору почти сразу утрачивая, захлебываются и тонут в вязких формах материи, подверженной фантасмагоричным перетеканиям из состояния в состояние, из предмета в предмет. Однако это не сюрреалистическая игра ради яркого эффекта, несмотря на развитый инструментарий сгущения и трансформации образа, – скорее, тщательно выверенная, наследующая позднему модернизму, стратегия сопротивления языковым структурам непрозрачного обмена, т. е. таким, которые вынуждают к немедленной передаче и приёму сообщения, к его потреблению и выражению в конвертируемом эквиваленте.
Голос Кочеткова раз за разом пытается опробовать пределы узкого индивидуального существования и постоянно тянется к границе – между собой и другим, между плотью и воздухом, между тьмой и светом, порождая мощное эротическое напряжение особого свойства. Это напряжение не связано с интимным психологизмом – скорее, оно онтологическое, исследующее (утопический? не уместившийся в наличный порядок отчужденного существования?) остаток нереализованной телесной свободы и тоскующее по возможности иного бытия.
Стихи Петра Кочеткова можно читать не только экзистенциально, но и исторически – как следы, оставшиеся после переживания мира, в котором субъект не способен – или принципиально не желает – собрать целое. То целое, которого, кажется, столь желает речь, погружающаяся в поврежденную тотальность, в круговорот обломков мира, тающих на границе между «я» и пеленой растворения этого «я» в мире.
Алексей Порвин
Петр Кочетков родился в 2000 году в Москве. Поэт, филолог, эссеист, переводчик с французского и шведского, соавтор коллективного альманаха «Лес растет».
Публиковался в журналах «Флаги», «Кварта», «Всеализм», «Формаслов», «post(non)fiction», «несовременник» и других.
Публиковался в журналах «Флаги», «Кварта», «Всеализм», «Формаслов», «post(non)fiction», «несовременник» и других.
***
сверкающее небо, мягкое белизной
разорванных облаков, нависших под-над землей,
под-над бездонным сводом; хрупкие деревья,
острые чувством (растение или зверь), растущие из точки
разрыва-перехода неба в воздух,
и воздуха, обросшего клейкой плотью,
укорененной в почве первого света;
круговорот, воздушный, как червями
съедаемое яблоко, сочной пленкой
зеленой зашивающее пробелы:
березы, клены, ясени и ивы,
и тополь с шкурой содранной, подкожным
брызжущий серебром — блестящая планета,
текущая по венам, бьющая по сердцу
как в барабан, глушащая перепонки
солнечным звоном; вшейся в глаза, планета,
луч в тьме орбит вращая, как ключ от дома.
***
так вечер августа небесным холодом объят
и кронами душистыми прозрачной грудью дышит
и каплями проре’женный, и куполом продетый
матово-синим, в темное подлистье смотрит у шоссе
и чистый воздух ночи облетелой
с прошлым вдыхает.
***
в толпе искрящих ангелов, впитывающих свет
мерцающих окон плоти, одни зрачки
твои затапливают плотной темнотой
тихо всплывающий ковчег Лица.
***
…небо, открытое взгляду, над толщей прерывных деревьев
тронутой ветром резной, пропускающих ночь сквозь просвет,
испещренное небом, растущим из брошенных башен,
густо сквозящих как ночь проницающей стенки луча;
воздухом принятый нерв, утопающим эхам открытый
тени глотающий взгляд выкликающий каждый предмет.
***
…глоток ночной воды в стакане, между делом выпитый с утра,
как в поднятом колодце, чьё дно опрокинув,
выплескиваешь, падая в него,
ночь-океан бескрайний, стены темнотой
мгновенно затопляя, погружая
тела на глубину, закрытую для света,
кишащую густеющей дрожью пространства;
объятую тишиной, родящей звуки
спина’ми срощенные со снами и смертью;
слоями прорастающую в воздух дня,
схваченный светом, как вытащенный на сушу.
***
на холмы глазниц спустилась тишина.
купол век бессонный круг закрыл.
от корней ресниц до кроны вен темно.
только вспыхивает след, как кость крыла.
с расстояния протянутой руки
тень улыбки плотоядная горит.
темный воздух расступается легко.
помня свет, потоки тел не спят.
***
кого ты обретаешь за спиной
всплывая на поверхности постели,
кому спиной являешься, держась
на гладкой плоти вод, к нагому дну
всегда повернутый темным лицом.
кто дышит через область шаткого дыханья
когда глухое эхо клапанов стучащих
спускается к холодным устьям движенья крови
сквозь их слепой туннель, ведущий без зиянья
к тому, кто тьму глотает жабрами сплошными.
с кем срощена спина, смотрящая на дно
плотного неба гаснущих лучей,
вдыхающая темный гул со дна,
прижатая затылком в давящую твердь.
кого уносит дно, когда вшивает свет
тело в ее тепло, всплывая с ее спиной.
***
к окну из сердцевины вечера всплывает
зеркальным снегом смутный крик зачем
из тьмы твердеющей в фонарной крови
сетчатый контур веток режется зачем
и каждый блеск и звук в пробелах пропускает
их возвращая тьме прореженной, бесплодным
узором повивая землю их движенья
зачем как будто в них же область световая
снаружи бесконечной ночи их рожденья.
***
как трещина в здании мира,
изгибаются в воздухе голые члены деревьев,
чуть покрытые листьями, танцующими, как узор
обводящий недвижный иероглиф; и падает взгляд,
как конечность шагая по изрешеченному дому,
пошедшему по швам, где колодцев бездонных провалы
скрываются в каждом шаге; и колышется взгляд
в непускающих нитях зеркалящих солнце изгибов,
как в себя опрокинутых в мира обратное дно.
***
…концами губ коснуться
рассыпчатой коры иссохнувших листов
и свежей темнотой корнями пор умыться
ветвящейся в мерцании, как пестрых дыр исток.
в теряющем различья теплом средоточье
разреза облаков, повернутых лицом
то мякотью гнилой, то непрерывной твердью,
прижать друг к другу круг невидящих зрачков.
сверкающее небо, мягкое белизной
разорванных облаков, нависших под-над землей,
под-над бездонным сводом; хрупкие деревья,
острые чувством (растение или зверь), растущие из точки
разрыва-перехода неба в воздух,
и воздуха, обросшего клейкой плотью,
укорененной в почве первого света;
круговорот, воздушный, как червями
съедаемое яблоко, сочной пленкой
зеленой зашивающее пробелы:
березы, клены, ясени и ивы,
и тополь с шкурой содранной, подкожным
брызжущий серебром — блестящая планета,
текущая по венам, бьющая по сердцу
как в барабан, глушащая перепонки
солнечным звоном; вшейся в глаза, планета,
луч в тьме орбит вращая, как ключ от дома.
***
так вечер августа небесным холодом объят
и кронами душистыми прозрачной грудью дышит
и каплями проре’женный, и куполом продетый
матово-синим, в темное подлистье смотрит у шоссе
и чистый воздух ночи облетелой
с прошлым вдыхает.
***
в толпе искрящих ангелов, впитывающих свет
мерцающих окон плоти, одни зрачки
твои затапливают плотной темнотой
тихо всплывающий ковчег Лица.
***
…небо, открытое взгляду, над толщей прерывных деревьев
тронутой ветром резной, пропускающих ночь сквозь просвет,
испещренное небом, растущим из брошенных башен,
густо сквозящих как ночь проницающей стенки луча;
воздухом принятый нерв, утопающим эхам открытый
тени глотающий взгляд выкликающий каждый предмет.
***
…глоток ночной воды в стакане, между делом выпитый с утра,
как в поднятом колодце, чьё дно опрокинув,
выплескиваешь, падая в него,
ночь-океан бескрайний, стены темнотой
мгновенно затопляя, погружая
тела на глубину, закрытую для света,
кишащую густеющей дрожью пространства;
объятую тишиной, родящей звуки
спина’ми срощенные со снами и смертью;
слоями прорастающую в воздух дня,
схваченный светом, как вытащенный на сушу.
***
на холмы глазниц спустилась тишина.
купол век бессонный круг закрыл.
от корней ресниц до кроны вен темно.
только вспыхивает след, как кость крыла.
с расстояния протянутой руки
тень улыбки плотоядная горит.
темный воздух расступается легко.
помня свет, потоки тел не спят.
***
кого ты обретаешь за спиной
всплывая на поверхности постели,
кому спиной являешься, держась
на гладкой плоти вод, к нагому дну
всегда повернутый темным лицом.
кто дышит через область шаткого дыханья
когда глухое эхо клапанов стучащих
спускается к холодным устьям движенья крови
сквозь их слепой туннель, ведущий без зиянья
к тому, кто тьму глотает жабрами сплошными.
с кем срощена спина, смотрящая на дно
плотного неба гаснущих лучей,
вдыхающая темный гул со дна,
прижатая затылком в давящую твердь.
кого уносит дно, когда вшивает свет
тело в ее тепло, всплывая с ее спиной.
***
к окну из сердцевины вечера всплывает
зеркальным снегом смутный крик зачем
из тьмы твердеющей в фонарной крови
сетчатый контур веток режется зачем
и каждый блеск и звук в пробелах пропускает
их возвращая тьме прореженной, бесплодным
узором повивая землю их движенья
зачем как будто в них же область световая
снаружи бесконечной ночи их рожденья.
***
как трещина в здании мира,
изгибаются в воздухе голые члены деревьев,
чуть покрытые листьями, танцующими, как узор
обводящий недвижный иероглиф; и падает взгляд,
как конечность шагая по изрешеченному дому,
пошедшему по швам, где колодцев бездонных провалы
скрываются в каждом шаге; и колышется взгляд
в непускающих нитях зеркалящих солнце изгибов,
как в себя опрокинутых в мира обратное дно.
***
…концами губ коснуться
рассыпчатой коры иссохнувших листов
и свежей темнотой корнями пор умыться
ветвящейся в мерцании, как пестрых дыр исток.
в теряющем различья теплом средоточье
разреза облаков, повернутых лицом
то мякотью гнилой, то непрерывной твердью,
прижать друг к другу круг невидящих зрачков.