переводы
Если не смог стать дождем,
стань деревом
Махмуд Дарвиш
Редакция несовременника сочувствует всем жертвам палестино-израильского конфликта. Эта публикация не является политическим высказыванием: мы делимся с читателем стихотворениями, написанными поверх времени и пространства.
Одного из самых известных в мире поэтов в России знают мало. Изначально он занимал довольно видное место в международном коммунистическом движении, а в 1969 году стал лауреатом премии журнала «Лотос», который существовал на советские средства и должен был стать площадкой, объединявшей левых писателей из Азии и Африки. Журнал выходил на трех языках – арабском, английском и французском (примечательно, что не на русском). Сразу после этого в библиотеке «Огонька» появилась маленькая переводная книжка в 17 стихотворений, но продолжения долго не было, хотя в семидесятые годы Дарвишу удавалось регулярно попадать на страницы советской печати, обличающей политику израильского государства. Плодом такой сомнительной славы стала, в частности, международная Ленинская премия 1983 года и последовавшие за ней публикации – например, отрывок из поэмы «Бейрут» был в том же году опубликован в «Новом мире», а к 1987 году вышла довольно объемная книга с избранными стихами поэта, быстро ставшая библиографической редкостью.
Сейчас эти переводы производят двусмысленное впечатление – как будто переводчики не могли справиться с прихотливым стихом Дарвиша, где рифма и ритм могли то появляться, то исчезать, и старались «выправить» его во что-то более привычное и подобающее для лауреата Ленинской премии. Новые переводы появлялись и в следующие тридцать лет, но ни один из них так и не стал литературным событием, благодаря чему возникла парадоксальная ситуация, когда имя Дарвиша было достаточно известно, в то время как переводы его поэзии почти недоступны. Возможно, дело было и в особой поэтической интонации, из-за которой переводчики словно бы не могли принять, что имеют дело с модернистской поэзией, внешняя простота которой обманчива. Но именно эта интонация позволила Дарвишу стать любимым поэтом для совершенно разных людей: коммунисты и арабские националисты, борцы за независимость Палестины и израильтяне, простые читатели и изощренные поэты-новаторы – все признавали невероятную убедительность его поэзии. В любом книжном магазине мира, где представлена арабская литература, обязательно будут произведения Дарвиша, часто во многих разных переводах и изданиях. Можно сказать, он был последним народным поэтом ХХ века, хотя его стихи нельзя назвать легкими для восприятия. Есть надежда, что и русскому читателю в этой поэзии что-то покажется созвучным с его собственным опытом.
Сейчас эти переводы производят двусмысленное впечатление – как будто переводчики не могли справиться с прихотливым стихом Дарвиша, где рифма и ритм могли то появляться, то исчезать, и старались «выправить» его во что-то более привычное и подобающее для лауреата Ленинской премии. Новые переводы появлялись и в следующие тридцать лет, но ни один из них так и не стал литературным событием, благодаря чему возникла парадоксальная ситуация, когда имя Дарвиша было достаточно известно, в то время как переводы его поэзии почти недоступны. Возможно, дело было и в особой поэтической интонации, из-за которой переводчики словно бы не могли принять, что имеют дело с модернистской поэзией, внешняя простота которой обманчива. Но именно эта интонация позволила Дарвишу стать любимым поэтом для совершенно разных людей: коммунисты и арабские националисты, борцы за независимость Палестины и израильтяне, простые читатели и изощренные поэты-новаторы – все признавали невероятную убедительность его поэзии. В любом книжном магазине мира, где представлена арабская литература, обязательно будут произведения Дарвиша, часто во многих разных переводах и изданиях. Можно сказать, он был последним народным поэтом ХХ века, хотя его стихи нельзя назвать легкими для восприятия. Есть надежда, что и русскому читателю в этой поэзии что-то покажется созвучным с его собственным опытом.
Кирилл Корчагин
Махмуд Дарвиш (1941-2008) родился в деревне аль-Бирва, расположенной в Западной Галилее, на севере современного Израиля. Один из самых известных арабских поэтов.
Кирилл Корчагин родился в 1986 году в Москве. Поэт, переводчик, исследователь литературы. Кандидат филологических наук. Переводит с арабского, французского, персидского и других языков.
Кирилл Корчагин родился в 1986 году в Москве. Поэт, переводчик, исследователь литературы. Кандидат филологических наук. Переводит с арабского, французского, персидского и других языков.
***
За этим небом есть небо другое, и туда я вернусь,
хотя я все еще начищаю здешний металл. Проживаю
час, всматривающийся в сокрытое, и знаю, что время
больше не будет в мире со мной. Знаю, что вылечу
из-под знамени птицей, но не сяду на ветку в саду –
выйду из всей своей кожи, и сойдут с моего языка
несколько слов о любви в поэзии Лорки. Он поселится
в моей спальне и увидит то, что я видел из луны
бедуинов. А я вылечу пухом из-под ветвей миндаля
и лягу на пену морскую. Здесь странник пройдет
и семьсот лошадиных лет вместе с ним здесь
пройдут, чтобы странник прошел там снова. А я
выскользну из складок эпохи, странником в Сирии
и в Андалусии – эта земля не была моим небом, но
этот вечер – все же мой вечер, и ключи мои, и минареты,
и рассветы, и даже я сам, Адам двух эдемов,
потерявший их оба, – так изгоняйте меня постепенно,
убивайте меня постепенно,
под оливой моей
рядом с Лоркой.
***
Кем я стану среди иностранной ночи? Пробуждаюсь от сна,
напуган неясностью дня на мраморе пола, сумраком
солнца в розах, журчаньем фонтана, напуган
молоком на губах у смоковницы, своим языком,
напуган ветром, шумящим в ивах, напуган ясностью
плотного времени, напуган, что настоящее не будет
уже настоящим, что мир, проходящий мимо, не будет
уже моим. Отчаяние, будь милосердно! Смерть,
стань благом для странника: он видит сокрытое яснее,
чем видит реальное, хотя оно уже нереально. И я упаду
с небесной звезды в шатер при дороге, и я упаду
но куда? Куда дорога эта ведет? Я вижу яснее сокрытое,
чем улицу, что была когда-то моей. Кем я стану
среди иностранной ночи? Я, как и все, направлялся к себе
самому, но потерял и себя, и всех остальных, а мой конь
скрылся на побережье Атлантики, чтобы на средиземном
побережье поразили копьем крестоносца меня.
Кем я стану среди иностранной ночи? Мне ни вернуться
к братьям под пальму у старого дома, ни снизойти
на адское дно. Слышишь, сокрытое, — сердце уже не может
любить, не может укрыть меня среди иностранной ночи.
Крестьяне без изъянов
Я еще не знал тогда своей матери и родных,
когда грузовики приехали с моря. Но знал,
как пропах табаком дедушкин халат
и вечный аромат кофе – там я родился,
как рождаются домашние животные –
быстро и сразу.
Вот наш вопль среди склонов на краю
земли. Но мы не припасаем голоса
в старых кувшинах, не подвешиваем тушу
козла, не претендуем на царство пыли,
наши сны не смотрят в чужие сады
и правил не нарушают.
Еще мое имя не оперилось, я перепрыгиваю
за полдень. В апреле жара, как владычество
наших гостей, мимолетных, что голуби.
Вот первый звонок: женщина манит меня –
я учую запах молока от ее коленей
и убегу от укусов стола.
Вот наша тайна: когда солнце садится
за тополями, мы невероятно желаем
оплакать умерших, тех, что умерли
ни за что. Нам так хочется посетить
Вавилон и Дамаск, с воркования голубей
капают слезы на биографию нашей боли.
Крестьяне без изъянов и сожалений
в речах. Имена наши, как дни наши схожи,
имена наши совсем не похожи на нас. Мы
прорываемся в беседы гостей. Нам есть,
что сказать о нечуждой земле, когда
она распускает перья птичьим простором.
Не было здесь гвоздей прочнее сирени,
когда грузовики приехали с моря. А мы
запасали в загонах корм для скота и дни
расставляли по самодельным шкафам –
мы в любви признавались коням, кивком
встречали блуждающую звезду.
И вот мы садимся в грузовики. И навстречу –
блеск изумруда в ночи от наших олив, лают
псы на луну над колокольнями церкви,
но нам не было страшно, ведь наше детство
не ушло вместе с нами. Нам хватило и песни,
мы скоро вернемся домой. Только лишь
выгрузят лишнее грузовики.
Среди чертополоха
– Куда ты ведешь меня, отец?
– По направлению ветра, сын.
…и они покинули равнину, где войска
Наполеона разбили наблюдательный пункт
следить за тенями на стенах старого Акко.
Отец сказал сыну: «Не бойся. Не бойся
свиста от пуль! Падай на землю
и будешь цел! Мы спасемся, мы взойдем
на гору, что севернее, и вернемся, когда
воротятся войска к своим далеким родным».
– А кто будет жить в наших домах, отец?
– Мы оставим их такими, как они были, сын.
Он ощупал ключи, словно это часть
его тела, успокоился и, когда миновали
они заросли чертополоха, сказал:
«Запомни же, сын: здесь англичане
две ночи держали отца твоего распятым
среди чертополоха, но он не признался. Ты
вырастешь, ты расскажешь наследникам
их винтовок об окровавленном железе.
– Почему ты отпускаешь коня, отец?
– Чтобы он привык к дому, сын, –
дома умирают, когда в них никто не живет.
Издалека открывает вечность двери домов
для проезжающих ночью. Воют волки
степей на испуганную луну. А отец
скажет сыну: «Будь сильным, как дед!
Поднимись со мною на холм, поросший дубами.
Сын мой, запомни: здесь янычары валились
со своих боевых мулов, пойдем же со мной,
мы непременно вернемся».
– Когда же, отец?
– Завтра. А может, на следующий день, сын!
Долгими зимними ночами беспечное завтра
пережевывало ветер позади них.
И войска Иисуса Навина возводили
свою крепость из камней их домов. И они
задыхались по дороге на Кану: «Здесь
проходил наш Господь. Здесь
претворил он воду в вино. И долго
рассуждал о любви. Помни же, сын, –
завтра! Помни крепости крестоносцев,
обглоданные апрельской травой после
отхода войск».
***
Если не смог стать дождем,
стань же деревом,
полным побегов... Стань же деревом.
А если не смог стать деревом,
стань же камнем,
наполненным влагой... Стань же камнем.
А если не смог стать камнем,
стань же луной
в дремоте возлюбленной... Стань же луной.
(Так женщина говорила сыну
на его же похоронах.)
***
Ни за что не извиняйся
Один лишь свет
Один лишь свет:
я остановил коня только
сорвать красную розу
ханаанского сада,
коня поманившую,
и укрепился в свете:
«Не входи, не выходи»
и я не вошел, не вышел,
но спросил: «Видишь ли ты меня?»
Я прошептал, что все не могу понять
разницу между песнями и певцом.
Раскинулся Иерихон, словно буква
из множества букв своего имени,
а я в своем имени выцветаю
на перекрестке смыслов
так чем же я буду завтра?
И я остановил коня только
сорвать красную розу
ханаанского сада,
коня поманившую,
ушел искать себе место
выше и дальше,
еще выше и дальше
от своего века.
За этим небом есть небо другое, и туда я вернусь,
хотя я все еще начищаю здешний металл. Проживаю
час, всматривающийся в сокрытое, и знаю, что время
больше не будет в мире со мной. Знаю, что вылечу
из-под знамени птицей, но не сяду на ветку в саду –
выйду из всей своей кожи, и сойдут с моего языка
несколько слов о любви в поэзии Лорки. Он поселится
в моей спальне и увидит то, что я видел из луны
бедуинов. А я вылечу пухом из-под ветвей миндаля
и лягу на пену морскую. Здесь странник пройдет
и семьсот лошадиных лет вместе с ним здесь
пройдут, чтобы странник прошел там снова. А я
выскользну из складок эпохи, странником в Сирии
и в Андалусии – эта земля не была моим небом, но
этот вечер – все же мой вечер, и ключи мои, и минареты,
и рассветы, и даже я сам, Адам двух эдемов,
потерявший их оба, – так изгоняйте меня постепенно,
убивайте меня постепенно,
под оливой моей
рядом с Лоркой.
***
Кем я стану среди иностранной ночи? Пробуждаюсь от сна,
напуган неясностью дня на мраморе пола, сумраком
солнца в розах, журчаньем фонтана, напуган
молоком на губах у смоковницы, своим языком,
напуган ветром, шумящим в ивах, напуган ясностью
плотного времени, напуган, что настоящее не будет
уже настоящим, что мир, проходящий мимо, не будет
уже моим. Отчаяние, будь милосердно! Смерть,
стань благом для странника: он видит сокрытое яснее,
чем видит реальное, хотя оно уже нереально. И я упаду
с небесной звезды в шатер при дороге, и я упаду
но куда? Куда дорога эта ведет? Я вижу яснее сокрытое,
чем улицу, что была когда-то моей. Кем я стану
среди иностранной ночи? Я, как и все, направлялся к себе
самому, но потерял и себя, и всех остальных, а мой конь
скрылся на побережье Атлантики, чтобы на средиземном
побережье поразили копьем крестоносца меня.
Кем я стану среди иностранной ночи? Мне ни вернуться
к братьям под пальму у старого дома, ни снизойти
на адское дно. Слышишь, сокрытое, — сердце уже не может
любить, не может укрыть меня среди иностранной ночи.
Крестьяне без изъянов
Я еще не знал тогда своей матери и родных,
когда грузовики приехали с моря. Но знал,
как пропах табаком дедушкин халат
и вечный аромат кофе – там я родился,
как рождаются домашние животные –
быстро и сразу.
Вот наш вопль среди склонов на краю
земли. Но мы не припасаем голоса
в старых кувшинах, не подвешиваем тушу
козла, не претендуем на царство пыли,
наши сны не смотрят в чужие сады
и правил не нарушают.
Еще мое имя не оперилось, я перепрыгиваю
за полдень. В апреле жара, как владычество
наших гостей, мимолетных, что голуби.
Вот первый звонок: женщина манит меня –
я учую запах молока от ее коленей
и убегу от укусов стола.
Вот наша тайна: когда солнце садится
за тополями, мы невероятно желаем
оплакать умерших, тех, что умерли
ни за что. Нам так хочется посетить
Вавилон и Дамаск, с воркования голубей
капают слезы на биографию нашей боли.
Крестьяне без изъянов и сожалений
в речах. Имена наши, как дни наши схожи,
имена наши совсем не похожи на нас. Мы
прорываемся в беседы гостей. Нам есть,
что сказать о нечуждой земле, когда
она распускает перья птичьим простором.
Не было здесь гвоздей прочнее сирени,
когда грузовики приехали с моря. А мы
запасали в загонах корм для скота и дни
расставляли по самодельным шкафам –
мы в любви признавались коням, кивком
встречали блуждающую звезду.
И вот мы садимся в грузовики. И навстречу –
блеск изумруда в ночи от наших олив, лают
псы на луну над колокольнями церкви,
но нам не было страшно, ведь наше детство
не ушло вместе с нами. Нам хватило и песни,
мы скоро вернемся домой. Только лишь
выгрузят лишнее грузовики.
Среди чертополоха
– Куда ты ведешь меня, отец?
– По направлению ветра, сын.
…и они покинули равнину, где войска
Наполеона разбили наблюдательный пункт
следить за тенями на стенах старого Акко.
Отец сказал сыну: «Не бойся. Не бойся
свиста от пуль! Падай на землю
и будешь цел! Мы спасемся, мы взойдем
на гору, что севернее, и вернемся, когда
воротятся войска к своим далеким родным».
– А кто будет жить в наших домах, отец?
– Мы оставим их такими, как они были, сын.
Он ощупал ключи, словно это часть
его тела, успокоился и, когда миновали
они заросли чертополоха, сказал:
«Запомни же, сын: здесь англичане
две ночи держали отца твоего распятым
среди чертополоха, но он не признался. Ты
вырастешь, ты расскажешь наследникам
их винтовок об окровавленном железе.
– Почему ты отпускаешь коня, отец?
– Чтобы он привык к дому, сын, –
дома умирают, когда в них никто не живет.
Издалека открывает вечность двери домов
для проезжающих ночью. Воют волки
степей на испуганную луну. А отец
скажет сыну: «Будь сильным, как дед!
Поднимись со мною на холм, поросший дубами.
Сын мой, запомни: здесь янычары валились
со своих боевых мулов, пойдем же со мной,
мы непременно вернемся».
– Когда же, отец?
– Завтра. А может, на следующий день, сын!
Долгими зимними ночами беспечное завтра
пережевывало ветер позади них.
И войска Иисуса Навина возводили
свою крепость из камней их домов. И они
задыхались по дороге на Кану: «Здесь
проходил наш Господь. Здесь
претворил он воду в вино. И долго
рассуждал о любви. Помни же, сын, –
завтра! Помни крепости крестоносцев,
обглоданные апрельской травой после
отхода войск».
***
Если не смог стать дождем,
стань же деревом,
полным побегов... Стань же деревом.
А если не смог стать деревом,
стань же камнем,
наполненным влагой... Стань же камнем.
А если не смог стать камнем,
стань же луной
в дремоте возлюбленной... Стань же луной.
(Так женщина говорила сыну
на его же похоронах.)
***
Ни за что не извиняйся
Один лишь свет
Один лишь свет:
я остановил коня только
сорвать красную розу
ханаанского сада,
коня поманившую,
и укрепился в свете:
«Не входи, не выходи»
и я не вошел, не вышел,
но спросил: «Видишь ли ты меня?»
Я прошептал, что все не могу понять
разницу между песнями и певцом.
Раскинулся Иерихон, словно буква
из множества букв своего имени,
а я в своем имени выцветаю
на перекрестке смыслов
так чем же я буду завтра?
И я остановил коня только
сорвать красную розу
ханаанского сада,
коня поманившую,
ушел искать себе место
выше и дальше,
еще выше и дальше
от своего века.