поэтическая подборка
зрячая хрупкость
григорий стариковский
Это стихотворения о веществе мира. Топкая сущность у этого вещества, мглистая, хлипкая у него сырость. Вещество это, может быть, последняя жалость, готовый ко всему беззащитный трепет. Может быть, неубывающий, таящийся остаток, за счёт которого только и мог бы сызнова говорящий, слушающий выжить. Обезоруженная, неприкрытая, как она есть, эта осклизь оказывается родственна, родна, и соединение с ней, её повторение – могут принести исцеление, возвращение к себе – беспокойному, вероятно, тоже; беспомощному. Всё это, обнаруживаемое в состоянии утраты, слабости, поиска помощи, жмётся, само истрачивается, как бы – проигрывая, как бы – и не выдерживая совсем горесть мира. Но стройна об этом речь, спокойна, хоть и говорящий за собой знает – тосклив, ненадёжен. Но эта речь обводит стройно, как проволокой, – или тонко протыкает, оставляя в зазоре вдох, свободный для толкования – личного твоего движения: засыпать всё прогорклым пеплом, которого много здесь, – или развеять. Почти бесстрастный стоицизм этой речи – может, и есть плод взыскуемой зоркой хрупкости. Как щедра она. В ней и видеть: зольный ветер, голубиный свет.
Каждое слово в подборке обретает свое место, чуть размываясь, становясь нечетким, хрупким, – заходя на территорию другого слова. Теснота стихового ряда, его напряжение здесь, в первую очередь, следствие совмещения мира, его стеснения в самом себе и вместе с тем постепенной утраты составных элементов. Прощание как утрата физической сущности человека («хорошо, что нас не осталось больше», «никто не натянет их, не запустит / хрупкую музыку», «ты скажешь: не было здесь ничего, / кроме картавого и горестного ветра»), но одновременно и переход его в новое естество – светлое, бестелесное, звуковое, неуловимое; исчезновение, распадение или пересоставление мира как утрата его и одновременно встреча с новым пространством – хрупким, в виде голубиного света за окном:
все составные элементы мира,
разлагаясь, сомкнутся всё же
в состояние новой хрупкости,
в голубиный свет за окном.
Всё же это произойдёт, всё же все встанет вновь на место, оно обновится в своей непрочности и примет новую (или одну из уже бывших и, соотвественно, не новую?) форму так же, как приобретает новое (или не) поэтическое слово.
Поэзия становится поэзией в момент утраты своих очерченных человеком границ слова посредством разделения на музыкальные (интонационные) элементы, разветвления на пронизывающие мироуйстройство нити (смыслы), объединяющее всё, соединяющее всё, утверждающие всё так, как было изначально. Поэзия перестаёт быть ремеслом, перестаёт быть искусством, набором правил и норм – она онтологизируется, предстает в своем истинном, первоприходном бытийном естестве.
голубица безмолвствует в удалении,
жасмин расцветает за дверью света,
зрячая хрупкость, ты одна мне нужна,
ты одна застываешь, как проволока.
И тогда поэт приобретает одновременно демиургические черты (я утверждаю поэтическим словом) и теряет физические, человеческие: я-субъект ненаходим. Мы осмысляем его примерное присутствие в метро, на тротуаре, на бульваре и далее, но мы не сможем увидеть его телесность – он везде и нигде одновременно. Он сам становится утверждением в мире зрячей хрупкости, обращая нас к единству мира, обращая нас к слову поэтическому – носителю мировой памяти и истины.
Степан Самарин
Каждое слово в подборке обретает свое место, чуть размываясь, становясь нечетким, хрупким, – заходя на территорию другого слова. Теснота стихового ряда, его напряжение здесь, в первую очередь, следствие совмещения мира, его стеснения в самом себе и вместе с тем постепенной утраты составных элементов. Прощание как утрата физической сущности человека («хорошо, что нас не осталось больше», «никто не натянет их, не запустит / хрупкую музыку», «ты скажешь: не было здесь ничего, / кроме картавого и горестного ветра»), но одновременно и переход его в новое естество – светлое, бестелесное, звуковое, неуловимое; исчезновение, распадение или пересоставление мира как утрата его и одновременно встреча с новым пространством – хрупким, в виде голубиного света за окном:
все составные элементы мира,
разлагаясь, сомкнутся всё же
в состояние новой хрупкости,
в голубиный свет за окном.
Всё же это произойдёт, всё же все встанет вновь на место, оно обновится в своей непрочности и примет новую (или одну из уже бывших и, соотвественно, не новую?) форму так же, как приобретает новое (или не) поэтическое слово.
Поэзия становится поэзией в момент утраты своих очерченных человеком границ слова посредством разделения на музыкальные (интонационные) элементы, разветвления на пронизывающие мироуйстройство нити (смыслы), объединяющее всё, соединяющее всё, утверждающие всё так, как было изначально. Поэзия перестаёт быть ремеслом, перестаёт быть искусством, набором правил и норм – она онтологизируется, предстает в своем истинном, первоприходном бытийном естестве.
голубица безмолвствует в удалении,
жасмин расцветает за дверью света,
зрячая хрупкость, ты одна мне нужна,
ты одна застываешь, как проволока.
И тогда поэт приобретает одновременно демиургические черты (я утверждаю поэтическим словом) и теряет физические, человеческие: я-субъект ненаходим. Мы осмысляем его примерное присутствие в метро, на тротуаре, на бульваре и далее, но мы не сможем увидеть его телесность – он везде и нигде одновременно. Он сам становится утверждением в мире зрячей хрупкости, обращая нас к единству мира, обращая нас к слову поэтическому – носителю мировой памяти и истины.
Юлия Токарева
Григорий Стариковский – поэт, переводчик, эссеист. Родился в Москве в 1971 году. Получил докторскую степень по классической филологии в Колумбийском университете.
Автор книг стихов «На углу» (2005), «Левиты и певцы» (2013), «Птица разрыва» (2022), «Голодное озеро» (2025). Автор нового перевода «Одиссеи». Публиковался в журналах «Знамя», «Звезда», «Арион», «Иностранная литература», «Интерпоэзия» и других.
Живет в Нью-Йорке.
Автор книг стихов «На углу» (2005), «Левиты и певцы» (2013), «Птица разрыва» (2022), «Голодное озеро» (2025). Автор нового перевода «Одиссеи». Публиковался в журналах «Знамя», «Звезда», «Арион», «Иностранная литература», «Интерпоэзия» и других.
Живет в Нью-Йорке.
***
так глотают подслащенный чай,
каждым глотком вызывая прощание,
хорошо, что нас не осталось больше.
на бульваре снежило, мы пришли в музей,
нас встретил в застывающем танце
многорукий бог, выпячивая ладони,
единственный, пляшет он до сих пор.
близость – всего лишь хлипкая ткань,
взятая из земли, подгнившая по краям –
я не сохранил лоскутья наших встреч.
я долго видел потом – ты скользишь
над бульварами, превращаясь в птицу,
не позволяя помыслить свое
изображение на листе воздуха.
я мог бы сравнить твои волосы с забытьем,
ничего не нашлось, кроме фигурки бога,
он для нас подготовил новое небо,
огромное, как мои сны о тебе вначале,
как письмо, которое я сочинял в метро,
бесконечное, в котором не было слов, –
только сырость, тоннельная тряская сырость.
***
мне, говорит она, пишут
и спрашивают, как там море,
скучают, она говорит, смотри,
какое здесь море.
шерстяная вода истаивает
навыворот, как бы отслаиваясь
от берега, разбалтываясь,
запотевая илом.
бульвар тянется вдоль
того, что могло быть
морем, но стало коричневой
свернувшейся кровью.
будто один человек вместо другого
на работе, пока тот, другой,
валяется в гриппе, или вообще
ушел, хлопнув дверью.
***
обживая окрестность в апреле,
давишься рыжей пыльцой,
как замызганной речью своей,
вестовой этой пылью.
докажи, что она родная,
случайность, нелепица,
нет, не волки тебя загнали
в стеклянный
коридор,
нарядили в безоблачный
новый свет.
***
ветка ползет, как гусеница,
жалостливо и перхотно,
обещали недолгий дождь
в помощь дыханию
с новой порцией
свежести, скажи спасибо,
еще работает механизм
утешения, выводок
клейкой зелени,
клекот птичий,
локоть ветра
в подвздошье.
матисс
чашечка на шахматной доске,
лупоглазые пялятся розы,
вихляет поднос, стеклянный графин
разглядывает свой безголовый торс.
майская свежесть с оранжевым дном,
женщина в черном платье спит на животе,
ей снятся белые пятна на мягких обоях,
занавесь в мелкую птичью дрожь.
***
бумага – утешение огня
и пепельная перевозка,
где слово выгорает насовсем,
как будто лопается леска.
танцуют буковки, как поплавки,
теряя головы и тáя на загибе
страницы, она гнется в темноту,
помалкивает на отливе –
не тление, но черное табло,
и, расстилая скатерть пепла,
ты скажешь: не было здесь ничего,
кроме картавого и горестного ветра.
***
деревья – осевшие, мутные струны,
никто не натянет их, не запустит
тонкую музыку, раскаленное небо
скользит надо мною, как волны,
мне хочется говорить
про тонкие стенки известняка,
зыбкие, как язычки колокольцев.
голубица безмолвствует в удалении,
жасмин расцветает за дверью света,
зрячая хрупкость, ты одна мне нужна,
ты одна застываешь, как проволока.
***
повтори родную осклизь
плотностью речной, потекшей костью,
электрички рыбьей чешуей,
уклонись от темных разговоров,
чтобы выплыть все-таки сквозь ночь,
или, выходя на полустанке,
в горьком тамбуре, на стенке,
расписанье жизни прочитать,
посмотри, как тянутся вагоны,
зарывая воздуха цезуры
в вязкую рифленую золу –
то, что быть не может по-другому,
то, что больше не дает дышать.
из дневника
1.
монетка на тротуаре,
сяду на корточки,
рассмотрю поближе.
да, это он, медный
профиль линкольна,
сегодня хороший день.
2.
мы не можем быть уверены, говорит он,
в полной тленности чего бы то ни было,
все составные элементы мира,
разлагаясь, сомкнутся всё же
в состояние новой хрупкости,
в голубиный свет за окном.
3.
кирпичная крошка, кривая изгородь,
межевое какое-то состояние
на переходе от шиномонтажки
к спортклубу, где твое тело,
распаренное заботой,
послушным становится, как собака.
4.
пока он ждет операцию,
я не нахожу себе места,
такая даль, флорида, он лежит
на четвертом, кажется, этаже,
сердце трепещет птичкой,
топкая – на всю ночь – тошнота.
так глотают подслащенный чай,
каждым глотком вызывая прощание,
хорошо, что нас не осталось больше.
на бульваре снежило, мы пришли в музей,
нас встретил в застывающем танце
многорукий бог, выпячивая ладони,
единственный, пляшет он до сих пор.
близость – всего лишь хлипкая ткань,
взятая из земли, подгнившая по краям –
я не сохранил лоскутья наших встреч.
я долго видел потом – ты скользишь
над бульварами, превращаясь в птицу,
не позволяя помыслить свое
изображение на листе воздуха.
я мог бы сравнить твои волосы с забытьем,
ничего не нашлось, кроме фигурки бога,
он для нас подготовил новое небо,
огромное, как мои сны о тебе вначале,
как письмо, которое я сочинял в метро,
бесконечное, в котором не было слов, –
только сырость, тоннельная тряская сырость.
***
мне, говорит она, пишут
и спрашивают, как там море,
скучают, она говорит, смотри,
какое здесь море.
шерстяная вода истаивает
навыворот, как бы отслаиваясь
от берега, разбалтываясь,
запотевая илом.
бульвар тянется вдоль
того, что могло быть
морем, но стало коричневой
свернувшейся кровью.
будто один человек вместо другого
на работе, пока тот, другой,
валяется в гриппе, или вообще
ушел, хлопнув дверью.
***
обживая окрестность в апреле,
давишься рыжей пыльцой,
как замызганной речью своей,
вестовой этой пылью.
докажи, что она родная,
случайность, нелепица,
нет, не волки тебя загнали
в стеклянный
коридор,
нарядили в безоблачный
новый свет.
***
ветка ползет, как гусеница,
жалостливо и перхотно,
обещали недолгий дождь
в помощь дыханию
с новой порцией
свежести, скажи спасибо,
еще работает механизм
утешения, выводок
клейкой зелени,
клекот птичий,
локоть ветра
в подвздошье.
матисс
чашечка на шахматной доске,
лупоглазые пялятся розы,
вихляет поднос, стеклянный графин
разглядывает свой безголовый торс.
майская свежесть с оранжевым дном,
женщина в черном платье спит на животе,
ей снятся белые пятна на мягких обоях,
занавесь в мелкую птичью дрожь.
***
бумага – утешение огня
и пепельная перевозка,
где слово выгорает насовсем,
как будто лопается леска.
танцуют буковки, как поплавки,
теряя головы и тáя на загибе
страницы, она гнется в темноту,
помалкивает на отливе –
не тление, но черное табло,
и, расстилая скатерть пепла,
ты скажешь: не было здесь ничего,
кроме картавого и горестного ветра.
***
деревья – осевшие, мутные струны,
никто не натянет их, не запустит
тонкую музыку, раскаленное небо
скользит надо мною, как волны,
мне хочется говорить
про тонкие стенки известняка,
зыбкие, как язычки колокольцев.
голубица безмолвствует в удалении,
жасмин расцветает за дверью света,
зрячая хрупкость, ты одна мне нужна,
ты одна застываешь, как проволока.
***
повтори родную осклизь
плотностью речной, потекшей костью,
электрички рыбьей чешуей,
уклонись от темных разговоров,
чтобы выплыть все-таки сквозь ночь,
или, выходя на полустанке,
в горьком тамбуре, на стенке,
расписанье жизни прочитать,
посмотри, как тянутся вагоны,
зарывая воздуха цезуры
в вязкую рифленую золу –
то, что быть не может по-другому,
то, что больше не дает дышать.
из дневника
1.
монетка на тротуаре,
сяду на корточки,
рассмотрю поближе.
да, это он, медный
профиль линкольна,
сегодня хороший день.
2.
мы не можем быть уверены, говорит он,
в полной тленности чего бы то ни было,
все составные элементы мира,
разлагаясь, сомкнутся всё же
в состояние новой хрупкости,
в голубиный свет за окном.
3.
кирпичная крошка, кривая изгородь,
межевое какое-то состояние
на переходе от шиномонтажки
к спортклубу, где твое тело,
распаренное заботой,
послушным становится, как собака.
4.
пока он ждет операцию,
я не нахожу себе места,
такая даль, флорида, он лежит
на четвертом, кажется, этаже,
сердце трепещет птичкой,
топкая – на всю ночь – тошнота.