поэтическая подборка
под солнцем прежним
Владимир Аристов
Мимесис как способ видения, осмысления, очарования искусством упрощает его: подражает действительности, следовательно, стремится стать ей, но не достигает полного отождествления. Показать, как видим, показать, как мыслим, показать, как говорим о вещах. Но настоящая поэзия не столько ищет подобия, не столько старается сохранить хрупкие очертания внешнего, сколько стремится добраться до его сути, до вложенного, до сокрытого в глубине.
Поэзия не подражает – поэзия утверждает реальность, которая скрыта от человеческого глаза. Созидая и внемля внутреннему, она ускользает, растворяется, но не теряет своей силы: показать сущность вещей и явлений, событий и вечности через исходящие интенции, которые мы ощущаем в первую очередь сердцем и разумом своим.
Так накладываются друг на друга исторические события: уходящие в Турцию паромы, где белая эмиграция находится вне земли, вне определенности и уверенности, где их примут, но и эта неконечность не отпускает – стоят они, как вкопанные в море, – и, если время даже осталось в прошлом, страх и тревога длятся, но уже чужими устами и судьбами. Так сополагаются эпохи: Средневековье и сегодняшний день, которые, как линзы, встают одна напротив другой, и сквозь них смотрит человек, отражаясь в двух стеклах времен и, как в двух зеркалах, повторяясь. Так соединяется время: мир воздушной тревоги, мир XX-XXI веков, и мир XV века, который в памяти, культурной, исторической, человеческой, остается – и мига не выкинуть ни из времени действительного, ни из времени исторического.
Всё вторит друг другу, всё встречается в слове поэтическом, но это не подражание – разговор, созидание, создание, утверждение, творение. И поэт ведёт к истине так, как ведут его, – не через облекающее, но через облекаемое, через то, что человек по природе своей оставляет, забываясь в минуту своих тревог, – вечность.
Поэзия не подражает – поэзия утверждает реальность, которая скрыта от человеческого глаза. Созидая и внемля внутреннему, она ускользает, растворяется, но не теряет своей силы: показать сущность вещей и явлений, событий и вечности через исходящие интенции, которые мы ощущаем в первую очередь сердцем и разумом своим.
Так накладываются друг на друга исторические события: уходящие в Турцию паромы, где белая эмиграция находится вне земли, вне определенности и уверенности, где их примут, но и эта неконечность не отпускает – стоят они, как вкопанные в море, – и, если время даже осталось в прошлом, страх и тревога длятся, но уже чужими устами и судьбами. Так сополагаются эпохи: Средневековье и сегодняшний день, которые, как линзы, встают одна напротив другой, и сквозь них смотрит человек, отражаясь в двух стеклах времен и, как в двух зеркалах, повторяясь. Так соединяется время: мир воздушной тревоги, мир XX-XXI веков, и мир XV века, который в памяти, культурной, исторической, человеческой, остается – и мига не выкинуть ни из времени действительного, ни из времени исторического.
Всё вторит друг другу, всё встречается в слове поэтическом, но это не подражание – разговор, созидание, создание, утверждение, творение. И поэт ведёт к истине так, как ведут его, – не через облекающее, но через облекаемое, через то, что человек по природе своей оставляет, забываясь в минуту своих тревог, – вечность.
Юлия Токарева
Владимир Аристов родился в 1950 году в Москве. Поэт, эссеист, доктор физико-математических наук. Автор восемнадцати книг стихотворений, двух романов «Предсказания очевидца» и «Mater Studiorum».
Лауреат нескольких литературных премий, в том числе Премии Андрея Белого 1999 г.
Лауреат нескольких литературных премий, в том числе Премии Андрея Белого 1999 г.
***
Паром обратно в море повернул
Туда в двоюродную Турцию
Раз родина нас не принимала
Ни сил, ни средств, чтоб истинно нас перепроверить
Куда же? В Трапезунд и дальше в Рим второй опять?
Но море не река, не время, не может повергнуться вспять
«Чайку иль кофейку?» – кричали чайки на лету и поутру
В виду родного берега стояли мы, как вкопанные
в море
У всех, включая капитана, заканчивались средства личной гигиены
И повторяли лишь: «Карадениз, ай, карадениз!» –
Только одно, что знали по-турецки
***
Средневековый замок на ковре
А почему не три богатыря-медведя?
Как он попал – потертый гобелен
На стену нашей комнаты
В коммунальную квартиру?
Ты мысленно искал оленя там в лесу
Словно охотника средь зарослей ветвей
В загадке «Пионерской правды» оборотной стороны
Ты мысленно в лесистую долину перед
замком проникал
Да, нет, уже немыслимо
Ты столько раз входил в тот тканый лес
Что сам отчасти стал потертой этой нежной тканью
Тот недоступный замок на холме
Под солнцем прежним
Ты повторял как пряжу, создавая
под рукой
Ты был повторен им,
А он тобой повторен
Как телефонный номер шестизначный
Который ты не смеешь позабыть
Ты и во сне его все повторял
как клятву
Как будто и в этом жизнь
была твоя
Вернее, тот родник, – один из них
Как тот ручей, невидимый в долине
Который был на гобелене скрыт
Там в глубине, где-то за оленьими ветвями
Ты слышал лишь журчанье родника
Как телефонный номерок во сне
Что ты все забывал и вспоминал повторно
***
Не холодная, а ледяная война
При свете фосфорной спички в ночи
Мы различим изваянья людей
Не разбудит, не растопит которых и весна
***
Легкая воздушная тревога
Над пейзажем зимним на Угре
Стоянье наше вековое
Откуда и мига не выкинуть
Паром обратно в море повернул
Туда в двоюродную Турцию
Раз родина нас не принимала
Ни сил, ни средств, чтоб истинно нас перепроверить
Куда же? В Трапезунд и дальше в Рим второй опять?
Но море не река, не время, не может повергнуться вспять
«Чайку иль кофейку?» – кричали чайки на лету и поутру
В виду родного берега стояли мы, как вкопанные
в море
У всех, включая капитана, заканчивались средства личной гигиены
И повторяли лишь: «Карадениз, ай, карадениз!» –
Только одно, что знали по-турецки
***
Средневековый замок на ковре
А почему не три богатыря-медведя?
Как он попал – потертый гобелен
На стену нашей комнаты
В коммунальную квартиру?
Ты мысленно искал оленя там в лесу
Словно охотника средь зарослей ветвей
В загадке «Пионерской правды» оборотной стороны
Ты мысленно в лесистую долину перед
замком проникал
Да, нет, уже немыслимо
Ты столько раз входил в тот тканый лес
Что сам отчасти стал потертой этой нежной тканью
Тот недоступный замок на холме
Под солнцем прежним
Ты повторял как пряжу, создавая
под рукой
Ты был повторен им,
А он тобой повторен
Как телефонный номер шестизначный
Который ты не смеешь позабыть
Ты и во сне его все повторял
как клятву
Как будто и в этом жизнь
была твоя
Вернее, тот родник, – один из них
Как тот ручей, невидимый в долине
Который был на гобелене скрыт
Там в глубине, где-то за оленьими ветвями
Ты слышал лишь журчанье родника
Как телефонный номерок во сне
Что ты все забывал и вспоминал повторно
***
Не холодная, а ледяная война
При свете фосфорной спички в ночи
Мы различим изваянья людей
Не разбудит, не растопит которых и весна
***
Легкая воздушная тревога
Над пейзажем зимним на Угре
Стоянье наше вековое
Откуда и мига не выкинуть