поэтическая подборка
НЕБО ДЫШАЛО
КРУГОМ ТЯЖЕЛО
аЛЕКСЕЙ яКОВЛЕВ
«Если я говорю языками человеческими и ангельскими», то я окажусь в подвале во имя Николая Чудотворца, дочитав обширную стометровую цитату из Послания апостола Павла к Коринфянам, украсившую фасад типовой пятиэтажки на окраине Екатеринбурга. Церковные катакомбы, супрематический лествичный крест, настенные росписи, отсылающие к раннехристианской живописи, наивному искусству, художественным практикам панк-скомороха Б. У. Кашкина… Глядя на Свято-Никольский арт, понимаешь, насколько бессодержательна тяжба между «традицией» и «авангардом», поскольку христианство – и порожденное им искусство – это и есть авангард и одновременно живая традиция.
Каков приход, таково и началие. Поэтическая речь о. Алексея Яковлева, избегая эффектности и аффектации, равно как и повторения пройденного, движется в стороне от магистрального – «пространного» – пути. Это взвешенное слово. Взвешенное не на безмене культурного рынка, а «на весах Иова» (вспоминая Льва Шестова и Сергея Стратановского, чья апофатическая тень видна за отдельными текстами). Продолжение извечного диалога веры и сомнения, архетипическая история человека, страдающего – как бы парадоксально ни звучало – «от неразделенной Твоей любви»: любви Бога – к человеку (и здесь точнее не скажешь).
Фазиль Искандер замечал, что вся серьезная (иначе говоря, взрослая) литература – это бесконечный комментарий к Евангелию. Если так, то комментарием к чему является взрослость – не к детству ли, хранящему в себе опыт райского переживания жизни и загадку-разгадку «последних вопросов»? Темнота смысла, распавшиеся связи, фасеточная картина мира – как следствие человеческой поврежденности. И стихи – как способ преодолеть раздробленность, заглянуть «сквозь рабицу зрения», сквозь гадательное «тусклое стекло».
Каков приход, таково и началие. Поэтическая речь о. Алексея Яковлева, избегая эффектности и аффектации, равно как и повторения пройденного, движется в стороне от магистрального – «пространного» – пути. Это взвешенное слово. Взвешенное не на безмене культурного рынка, а «на весах Иова» (вспоминая Льва Шестова и Сергея Стратановского, чья апофатическая тень видна за отдельными текстами). Продолжение извечного диалога веры и сомнения, архетипическая история человека, страдающего – как бы парадоксально ни звучало – «от неразделенной Твоей любви»: любви Бога – к человеку (и здесь точнее не скажешь).
Фазиль Искандер замечал, что вся серьезная (иначе говоря, взрослая) литература – это бесконечный комментарий к Евангелию. Если так, то комментарием к чему является взрослость – не к детству ли, хранящему в себе опыт райского переживания жизни и загадку-разгадку «последних вопросов»? Темнота смысла, распавшиеся связи, фасеточная картина мира – как следствие человеческой поврежденности. И стихи – как способ преодолеть раздробленность, заглянуть «сквозь рабицу зрения», сквозь гадательное «тусклое стекло».
Алексей Кудряков
Алексей Яковлев – поэт, настоятель Свято-Никольского храма на Синих камнях г. Екатеринбурга.
Незаконченное воспоминание
Лопасть копья
Забор – зелёная рабица.
Мелкая ячея, перста не вложить, но копьецо
первой травы тревогой царапает
зрение, и тогда наклоняешь лицо.
Эта трава – не та ли, что таяла за околицей?
(Зрение, зрение, поводырь тебе нужен.)
И эта земля, не по ней ли копытца цокали?
И лицо, не твоё ли отражается в луже?
Что же там видишь? Сквозь рабицу зрения?
Лёд затрещал, дотянулся до берега,
есть ещё время увидеть порезы на
пальцах. На жизнь не хватило времени.
***
Прямо из прошлого
горелой резиной, степным креозотом,
всех прижелезнодорожных мест божественным ароматом,
пешеходных мостов над путями в тумане
воздух сквозит.
Щебёнка лежит испытать нам сандалии.
Небо дышало кругом тяжело, собиралось грозою,
пустырник под ним царапал усталые шпалы,
чорный жаркий асфальт пламенел одиночеством.
Слепнешь отсюда смотреть –
и невесомы в руке
мяч и шпага.
Постлекционное осеннее видение
ну вот, нас
повлекут на площадь потащат
крючьями колёсами
терзать царапать цапать
нас,
днесь внимающих
клинобородому умному толстому дьякону
всезнающему цинику
с ним так уютно всё знать.
нас,
в аудито́рном угаре сидящих,
потом тёплой осенней ночью
мирно на площадь идущих,
под фонарями грядущих
нас, ныне в немалой степени
ведь и без того уже очень тяжко страдающих
от неразделённой Твоей любви.
Преображение
…не зная, что говорил. Лк. 9, 33.
…я не знаю Его. Лк. 22, 57.
Мы немного запутались, где мы.
Может быть, в Гефсимании.
Может быть, на Фаворе.
Может быть, на Голгофе.
Может быть, мы в Мории.
На Мориа.
Мы в саду. На горе.
В смертной долине.
Наверное, на пути.
Когда это всё
происходит?
Зимой.
Летом в преддверии осени.
Ранней, ранней весною.
Не знаем, что и сказать.
Сядем же у костра,
будем сидеть и греться
под небесным шатром.
И ежели кто нас спросит,
не имеем заботы, что отвечать,
так здесь страшно, так
хорошо здесь нам быть.
***
Ты знаешь, хотел написать нечто доброе про Него,
ибо сильно уверился в силе Его,
ибо глядел на глядевших телятей; и во
взгляде, в снегу, в толиком молчанье
прочных поленниц сложенных слов,
в отдалённом мычанье коров,
в прозрачном дыму далёких костров,
в закате, зашитом в изнанку огня,
где ангина стоит у горячей постели
и горячей малиной поит метели,
где память глядит на мокрое поле
и лакает без меры из луж тополя,
в её сумеречном взгляде, вдалеке от огня
на самом краю Он окликнул меня.
Осень в Бадене
Достоевский в мокрой листве
палочкой шурудит.
Он ищет фридрихсталер.
Осень прозрачна.
Анна бежит.
У неё в руках фридрихсталер.
Созывает она ангелов,
глаголет им, мол, вглядитесь,
ведь нашлось нашлось,
тотчас и абие обрелось
потерянное моё.
Они смеются и неуклюже шутят:
«Достоевско есть».
Текст спустя рукава
утекает стоит на месте твой лик
запомни
приведут тебя
на память
так смутно и чётко
ты вспоминаешь кого-то
роняя платок поднимая
зачем-то из этой лужи гильзу
Лопасть копья
Забор – зелёная рабица.
Мелкая ячея, перста не вложить, но копьецо
первой травы тревогой царапает
зрение, и тогда наклоняешь лицо.
Эта трава – не та ли, что таяла за околицей?
(Зрение, зрение, поводырь тебе нужен.)
И эта земля, не по ней ли копытца цокали?
И лицо, не твоё ли отражается в луже?
Что же там видишь? Сквозь рабицу зрения?
Лёд затрещал, дотянулся до берега,
есть ещё время увидеть порезы на
пальцах. На жизнь не хватило времени.
***
Прямо из прошлого
горелой резиной, степным креозотом,
всех прижелезнодорожных мест божественным ароматом,
пешеходных мостов над путями в тумане
воздух сквозит.
Щебёнка лежит испытать нам сандалии.
Небо дышало кругом тяжело, собиралось грозою,
пустырник под ним царапал усталые шпалы,
чорный жаркий асфальт пламенел одиночеством.
Слепнешь отсюда смотреть –
и невесомы в руке
мяч и шпага.
Постлекционное осеннее видение
ну вот, нас
повлекут на площадь потащат
крючьями колёсами
терзать царапать цапать
нас,
днесь внимающих
клинобородому умному толстому дьякону
всезнающему цинику
с ним так уютно всё знать.
нас,
в аудито́рном угаре сидящих,
потом тёплой осенней ночью
мирно на площадь идущих,
под фонарями грядущих
нас, ныне в немалой степени
ведь и без того уже очень тяжко страдающих
от неразделённой Твоей любви.
Преображение
…не зная, что говорил. Лк. 9, 33.
…я не знаю Его. Лк. 22, 57.
Мы немного запутались, где мы.
Может быть, в Гефсимании.
Может быть, на Фаворе.
Может быть, на Голгофе.
Может быть, мы в Мории.
На Мориа.
Мы в саду. На горе.
В смертной долине.
Наверное, на пути.
Когда это всё
происходит?
Зимой.
Летом в преддверии осени.
Ранней, ранней весною.
Не знаем, что и сказать.
Сядем же у костра,
будем сидеть и греться
под небесным шатром.
И ежели кто нас спросит,
не имеем заботы, что отвечать,
так здесь страшно, так
хорошо здесь нам быть.
***
Ты знаешь, хотел написать нечто доброе про Него,
ибо сильно уверился в силе Его,
ибо глядел на глядевших телятей; и во
взгляде, в снегу, в толиком молчанье
прочных поленниц сложенных слов,
в отдалённом мычанье коров,
в прозрачном дыму далёких костров,
в закате, зашитом в изнанку огня,
где ангина стоит у горячей постели
и горячей малиной поит метели,
где память глядит на мокрое поле
и лакает без меры из луж тополя,
в её сумеречном взгляде, вдалеке от огня
на самом краю Он окликнул меня.
Осень в Бадене
Достоевский в мокрой листве
палочкой шурудит.
Он ищет фридрихсталер.
Осень прозрачна.
Анна бежит.
У неё в руках фридрихсталер.
Созывает она ангелов,
глаголет им, мол, вглядитесь,
ведь нашлось нашлось,
тотчас и абие обрелось
потерянное моё.
Они смеются и неуклюже шутят:
«Достоевско есть».
Текст спустя рукава
утекает стоит на месте твой лик
запомни
приведут тебя
на память
так смутно и чётко
ты вспоминаешь кого-то
роняя платок поднимая
зачем-то из этой лужи гильзу