поэтическая подборка
По небу тень твоя пробежит
Николай Звягинцев
В издательстве «Территория ноль тысяч» опубликован сборник Николая Звягинцева «Шестая свобода», в который вошли избранные стихотворения поэта. Редакторы «несовременника» отобрали девять из них и попросили Дмитрия Гаричева рассказать, чем его удивляет поэзия Звягинцева.
Как так в этих стихах, возмутительно скользящих мимо скорбных тем человеческого и московского существования, накапливается столько дразнящей подлинности – специалисты (возможно) разберутся, а мне хорошо и без разбирательств: всякий раз, оказываясь на каких-нибудь сборных московских чтениях, где среди выступающих заявлен Николай Звягинцев, я знаю, что могу рассчитывать на несколько минут абсолютно невзрослого восхищения (при этом всегда кажется, что Звягинцев читает непоправимо меньше остальных).
Русские слова, прячущиеся здесь как бы за венецианской маской, всегда вполне готовы ее откинуть – но тогда же выясняется, что тайна проникла и под нее. Эти тексты утверждают красоту в ее хватающей за локоть внезапности: они не то чтобы «умеют заставать врасплох», а только этим и занимаются, продлевая и умножая растерянное очарование, которое представляется мне их первоосновой.
Как так в этих стихах, возмутительно скользящих мимо скорбных тем человеческого и московского существования, накапливается столько дразнящей подлинности – специалисты (возможно) разберутся, а мне хорошо и без разбирательств: всякий раз, оказываясь на каких-нибудь сборных московских чтениях, где среди выступающих заявлен Николай Звягинцев, я знаю, что могу рассчитывать на несколько минут абсолютно невзрослого восхищения (при этом всегда кажется, что Звягинцев читает непоправимо меньше остальных).
Русские слова, прячущиеся здесь как бы за венецианской маской, всегда вполне готовы ее откинуть – но тогда же выясняется, что тайна проникла и под нее. Эти тексты утверждают красоту в ее хватающей за локоть внезапности: они не то чтобы «умеют заставать врасплох», а только этим и занимаются, продлевая и умножая растерянное очарование, которое представляется мне их первоосновой.
Дмитрий Гаричев
Николай Звягинцев – поэт, окончил Московский архитектурный институт. В начале 1990‑х был участником поэтической группы «Полуостров». Публиковался в журналах «Воздух», «Новый мир», «Новое литературное обозрение», «Знамя», Homo Legens, «Волга», альманахах «Вавилон», «Авторник». Автор семи поэтических книг (и ещё одной в соавторстве). Стипендиат фонда Памяти Иосифа Бродского (2009), лауреат премии «Московский счёт» (2013). Шорт-лист Премии Андрея Белого (2008, 2017).
***
Крас. кирпич и шёпот мела,
Города в товарняке.
Из чесночного предела,
Из царапин на руке,
Буковиной оробелой
В путь во Францию, к реке
Пауль Целан вышел в белом
Отложном воротничке.
Там стоит Париж-кораблик
И глядят глаза гуляк,
Там с растеньями на равных
Люди ходят по полям.
Сядь за столиком игральным,
На диванчике приляг,
И гортани ствол сакральный,
Красным лесом шевеля,
С указующей гримаской,
Вырвав якорь, повлечёт
Холод чувственных согласных,
Имена наперечёт,
Голоса у входа в ясли,
Отложной воротничок
У того, кто, будто в масло,
Входит в зеркало плечом.
***
Чай просыпался. Просыпайся.
Мир разделится на этажи,
Ты пройдёшь у меня сквозь пальцы,
По небу тень твоя пробежит.
Прохожий дёрнется, он кузнечик,
Не знающий даже до десяти.
Одно из будущих пятиконечий
Ласточка чайная посетит.
В рыжем воздухе карамельном,
Ещё не придуманном для тишины,
Будут Гелиос и Климена
Твоим поступком огорчены,
Когда притаившаяся пружина
Над запрокинутой головой,
Рыба с окнами для пассажиров
Вместо линии боковой.
***
В лесу живут изобретатели колёс.
Любая пуговица – глиняный колосс,
Любое дерево проснулось на щелчок.
Кора случайная, травинка, караван,
И сигареты все на длинных рукавах,
И не задёрнутое кошкино плечо.
***
Люди могут складываться, могут расходиться,
Заново исчезнуть или заново родиться,
Дверцы в них бывают, перерывы в темноте.
Нарисуй мне линию в подземном переходе
Вместе с этой музыкой вдвоём на пароходе,
Вместе с этим домом, позабытым на плите.
Там, где ты проходишь, расступается бумага,
Лето побеждает без единого замаха,
Вздрагивает мир от тетивы до острия.
Как они выстреливают радостно и метко
Воду вместе с воздухом счастливые монетки,
Как я догадался, что одна из них моя.
Взлетка
В сладком предчувствии, как борзая,
Когда ты весь из горячих щёк,
Жизнь дотронется, как на базаре,
Скажет: попробуй меня ещё.
Из воздуха писем твоих коротких
Смотрят внимательные глаза,
Как плохо сведённая татуировка
Моя доро я тебя не за
Это мне из пустой и зряшной,
Под крупными каплями календаря
«Чтобы я видела вашу пряжку», –
Небесные девочки говорят.
***
У окна хорошо листается.
Там осени лучшая половина,
Как пустая дачная станция,
Моё любимое неуловимо.
Оно на голову тебе свалится,
Не войдёт ни в одну из лоций.
Просто первое забывается
Или последнее остаётся.
***
Когда ты здесь и зеркало Трои
Держит дыханье твоё земное,
Прыгая с первого на второе,
Забуду свои промокшие ноги.
Но могут ли быть отдельные главы
И разные вещи на спинке стула,
Когда представлю, какая могла бы
Грезить покупкой мануфактуры,
Чертить товарные номиналы
И города медленные химеры
И ждать трамвай и небес над нами,
Как первую зимнюю перемену.
***
Там, где бегал по Дворцовой от бомбиста государь,
Чьих‑то пуговок отцовых два шинельные ряда.
Рядом улица ветшает с перспективой на укол,
С тем же Зингеровским шаром и чухонским языком.
Но с неслышными шарами ходят воды по полям
У чугунныя ограды, где трамвайная петля.
Там под многою Невою есть ещё одна Нева,
А из острова Савоя австрияк или словак
Убегают из оваций пароходною водой
До ближайшего Блавацка, именуемого Гдов.
Там ни тамбурных альковов, ни трамвайных коготков,
Там от запаха моркови прокисает молоко,
Там под белыми часами муравейный мужичок
Из-под фартучка фасада предлагает горячо:
«Вот полуденна глюкоза, водоплавающа вот…»
Чу – небесный Каракозов, подоконник и плевок.
С Бергена на полюс
Про девушку с луковыми глазами,
Сухими обветренными губами,
С той стороны земли на вокзале
Напишешь, сидя на барабане:
«Татьяна Ларина, 22 года.
Может стать причиной пожара.
Есть инструкция по уходу,
Начинается: Я обожаю
Эти ленточки бывшей дружбы
На середине пустого класса
Весны уже совсем безоружной,
Уже безбашенной, одноглазой
На границе моря и грядок
В доме бывшего новоселья».
Это одна широта с Петроградом
Или одна долгота с Марселем.
Крас. кирпич и шёпот мела,
Города в товарняке.
Из чесночного предела,
Из царапин на руке,
Буковиной оробелой
В путь во Францию, к реке
Пауль Целан вышел в белом
Отложном воротничке.
Там стоит Париж-кораблик
И глядят глаза гуляк,
Там с растеньями на равных
Люди ходят по полям.
Сядь за столиком игральным,
На диванчике приляг,
И гортани ствол сакральный,
Красным лесом шевеля,
С указующей гримаской,
Вырвав якорь, повлечёт
Холод чувственных согласных,
Имена наперечёт,
Голоса у входа в ясли,
Отложной воротничок
У того, кто, будто в масло,
Входит в зеркало плечом.
***
Чай просыпался. Просыпайся.
Мир разделится на этажи,
Ты пройдёшь у меня сквозь пальцы,
По небу тень твоя пробежит.
Прохожий дёрнется, он кузнечик,
Не знающий даже до десяти.
Одно из будущих пятиконечий
Ласточка чайная посетит.
В рыжем воздухе карамельном,
Ещё не придуманном для тишины,
Будут Гелиос и Климена
Твоим поступком огорчены,
Когда притаившаяся пружина
Над запрокинутой головой,
Рыба с окнами для пассажиров
Вместо линии боковой.
***
В лесу живут изобретатели колёс.
Любая пуговица – глиняный колосс,
Любое дерево проснулось на щелчок.
Кора случайная, травинка, караван,
И сигареты все на длинных рукавах,
И не задёрнутое кошкино плечо.
***
Люди могут складываться, могут расходиться,
Заново исчезнуть или заново родиться,
Дверцы в них бывают, перерывы в темноте.
Нарисуй мне линию в подземном переходе
Вместе с этой музыкой вдвоём на пароходе,
Вместе с этим домом, позабытым на плите.
Там, где ты проходишь, расступается бумага,
Лето побеждает без единого замаха,
Вздрагивает мир от тетивы до острия.
Как они выстреливают радостно и метко
Воду вместе с воздухом счастливые монетки,
Как я догадался, что одна из них моя.
Взлетка
В сладком предчувствии, как борзая,
Когда ты весь из горячих щёк,
Жизнь дотронется, как на базаре,
Скажет: попробуй меня ещё.
Из воздуха писем твоих коротких
Смотрят внимательные глаза,
Как плохо сведённая татуировка
Моя доро я тебя не за
Это мне из пустой и зряшной,
Под крупными каплями календаря
«Чтобы я видела вашу пряжку», –
Небесные девочки говорят.
***
У окна хорошо листается.
Там осени лучшая половина,
Как пустая дачная станция,
Моё любимое неуловимо.
Оно на голову тебе свалится,
Не войдёт ни в одну из лоций.
Просто первое забывается
Или последнее остаётся.
***
Когда ты здесь и зеркало Трои
Держит дыханье твоё земное,
Прыгая с первого на второе,
Забуду свои промокшие ноги.
Но могут ли быть отдельные главы
И разные вещи на спинке стула,
Когда представлю, какая могла бы
Грезить покупкой мануфактуры,
Чертить товарные номиналы
И города медленные химеры
И ждать трамвай и небес над нами,
Как первую зимнюю перемену.
***
Там, где бегал по Дворцовой от бомбиста государь,
Чьих‑то пуговок отцовых два шинельные ряда.
Рядом улица ветшает с перспективой на укол,
С тем же Зингеровским шаром и чухонским языком.
Но с неслышными шарами ходят воды по полям
У чугунныя ограды, где трамвайная петля.
Там под многою Невою есть ещё одна Нева,
А из острова Савоя австрияк или словак
Убегают из оваций пароходною водой
До ближайшего Блавацка, именуемого Гдов.
Там ни тамбурных альковов, ни трамвайных коготков,
Там от запаха моркови прокисает молоко,
Там под белыми часами муравейный мужичок
Из-под фартучка фасада предлагает горячо:
«Вот полуденна глюкоза, водоплавающа вот…»
Чу – небесный Каракозов, подоконник и плевок.
С Бергена на полюс
Про девушку с луковыми глазами,
Сухими обветренными губами,
С той стороны земли на вокзале
Напишешь, сидя на барабане:
«Татьяна Ларина, 22 года.
Может стать причиной пожара.
Есть инструкция по уходу,
Начинается: Я обожаю
Эти ленточки бывшей дружбы
На середине пустого класса
Весны уже совсем безоружной,
Уже безбашенной, одноглазой
На границе моря и грядок
В доме бывшего новоселья».
Это одна широта с Петроградом
Или одна долгота с Марселем.