поэтическая подборка
Иглы, иголочки
Александр Бредихин
Александр Бредихин – интуитивист, поэт, доверяющий музыке, позволяющей увести его туда, где не оказаться благодаря холодному рассудку. Мне посчастливилось быть свидетелем того, как медленно распускался его поэтический мир. Саша многие годы читал мне новые стихотворения, и почти в каждом из них я видел новую возможность. Я говорил ему, чтобы он не бросался от одной к другой, а выбирал свой путь и смиренно шел по нему. Саша со мной соглашался, но продолжал делать по-своему. И вот перед нами уже третья подборка в «несовременнике», и читатель сам может убедиться, насколько он оказался прав. «Ундины», «Земляника», «Бумажный фонарь» (опубликованная в «журнале на коленке») и «Иглы, иголочки» открывают перед нами мир со сложными внутренними законами, мир раздробленный, но поразительно целостный на ином уровне восприятия.
Стихотворения Александра Бредихина требуют от читателя большего доверия: если мы останемся в позе пресытившегося человека культуры, который разуверился в том, что поэзия может быть откровением, то эти стихотворения ничего нам не дадут; если мы будем искать в них манифестацию социальных, гендерных, политических установок автора, то эти стихотворения не откроются перед нами. Если же мы совершим прыжок веры, то окажемся в поэтическом мире музыки побеждающей, в мире с ослабленной семантической гравитацией, который всегда открыт новому.
Михаил Айзенберг делит стихотворения на «услышанные» и «написанные» – живые и мертворожденные, ведь написать можно что угодно, а услышать только то, что подлинно. Я знаю Сашу уже больше десяти лет и могу уверенно сказать: перед нами поэт, который выбрал не искать известности, не бороться за влияние в литературе, а вслушиваться, слушать и слышать.
Стихотворения Александра Бредихина требуют от читателя большего доверия: если мы останемся в позе пресытившегося человека культуры, который разуверился в том, что поэзия может быть откровением, то эти стихотворения ничего нам не дадут; если мы будем искать в них манифестацию социальных, гендерных, политических установок автора, то эти стихотворения не откроются перед нами. Если же мы совершим прыжок веры, то окажемся в поэтическом мире музыки побеждающей, в мире с ослабленной семантической гравитацией, который всегда открыт новому.
Михаил Айзенберг делит стихотворения на «услышанные» и «написанные» – живые и мертворожденные, ведь написать можно что угодно, а услышать только то, что подлинно. Я знаю Сашу уже больше десяти лет и могу уверенно сказать: перед нами поэт, который выбрал не искать известности, не бороться за влияние в литературе, а вслушиваться, слушать и слышать.
Вячеслав Глазырин
Александр Бредихин родился в 1996 в Хабаровске. Поэт, ведущий подкастов «Гоголь прав!» и «Разговоры о поэзии». Любит чернику.
Публиковался в «журнале на коленке» и в «несовременнике».
Публиковался в «журнале на коленке» и в «несовременнике».
***
Никто и не вспомнит, откуда они прилетели.
Под нашим навесом в такие скрывались метели.
Из веточек и паутины свивали постели;
и песни тоскливые пели, как бабушка Света,
и в скляночках те же хранили сушёные травы
Гёльдерлин
Твоё солнце,
вспаханное, как земля –
последнее, тихое –
просачивается внизу –
und in frostiger nacht zanken orkane sich nun –
и в морозной ночи спорят друг с другом ветра.
***
Возьмёт на небо волка и козу.
А у неё такие листики;
а в шерсти у неё такие веточки;
не пропади теперь, капустница;
а в пасти у неё такие мякиши…
***
Музыка вытягивается из груди
втягивается обратно
снова вытягивается из груди
снова идёт обратно
Эти рваные одежды – твои,
и ты, зарываясь лицом в стрекотанье похожее –
падаешь на колени и остаёшься
на дороге, уже заросшей, за теми деревьями,
и мне до них не дойти…
***
Алисе Вересовой
У тебя в груди заплакала веточка –
у неё такая взрослая дочка –
и ты хочешь ей на шею повеситься –
и висеть, пока они не простят её.
***
Алисе Вересовой
– вот хижина Сольвейг, –
говоришь своему лисёнку.
слепи́те снеговика,
чтобы утром она улыбнулась.
***
ты заплачешь от снега под солнцем,
ты заплачешь от музыки тихой.
потеряла друг друга сухая трава.
он уходит, она остаётся.
птичка лобик наморщила – птица,
она гвоздиком нарисовала,
она клювиком нарисовала –
опять притворяется –
эти иглы-иголочки, иглы-иголочки, иглы, иголочки,
и ты щёлкаешь зажигалочкой, щёлкаешь зажигалочкой, щёлкаешь зажигалочкой,
иглы, иголочки, иглы, иголочки, иглы, иголочки,
щёлкаешь зажигалочкой,
щёлкаешь зажигалочкой,
щёлкаешь зажигалочкой
***
…что прошлой ночью умерла собака
и поселилась навсегда в рисунках
её девятилетнего мальчишки…
…что родничок не зарастал так долго
и мать носила к знахарке и в церковь…
…(и ты меня как будто бы простила)…
…что я лежал в кошачьей переноске
и ты несла несла меня по снегу,
что обошлось, но оба напугались –
всё не приснилось
и голоса с обрыва не приснились;
и то, что каждый раз она приходит
убавить керосинку и уходит,
калитку задевая краем платья…
…что гвоздиком она нарисовала
на старом камне всех её любимых
зверей и птиц, красивых или нет,
и кошек, и собак, и насекомых,
и все они блаженно улыбаются,
как на старинной фреске, и заплачут
вот-вот сейчас, и пенье на земле,
светящейся от слёз, теперь начнётся,
начнётся и останется
***
Семёну Зеленову
Осень переживи.
Усни на первом снегу.
Ещё потерпи, не спи,
малыш, кузнечик в стогу,
ещё потерпи, не спи,
малыш, кузнечик в стогу,
не засыпай,
не засыпай,
до дома близко уже.
Никто и не вспомнит, откуда они прилетели.
Под нашим навесом в такие скрывались метели.
Из веточек и паутины свивали постели;
и песни тоскливые пели, как бабушка Света,
и в скляночках те же хранили сушёные травы
Гёльдерлин
Твоё солнце,
вспаханное, как земля –
последнее, тихое –
просачивается внизу –
und in frostiger nacht zanken orkane sich nun –
и в морозной ночи спорят друг с другом ветра.
***
Возьмёт на небо волка и козу.
А у неё такие листики;
а в шерсти у неё такие веточки;
не пропади теперь, капустница;
а в пасти у неё такие мякиши…
***
Музыка вытягивается из груди
втягивается обратно
снова вытягивается из груди
снова идёт обратно
Эти рваные одежды – твои,
и ты, зарываясь лицом в стрекотанье похожее –
падаешь на колени и остаёшься
на дороге, уже заросшей, за теми деревьями,
и мне до них не дойти…
***
Алисе Вересовой
У тебя в груди заплакала веточка –
у неё такая взрослая дочка –
и ты хочешь ей на шею повеситься –
и висеть, пока они не простят её.
***
Алисе Вересовой
– вот хижина Сольвейг, –
говоришь своему лисёнку.
слепи́те снеговика,
чтобы утром она улыбнулась.
***
ты заплачешь от снега под солнцем,
ты заплачешь от музыки тихой.
потеряла друг друга сухая трава.
он уходит, она остаётся.
птичка лобик наморщила – птица,
она гвоздиком нарисовала,
она клювиком нарисовала –
опять притворяется –
эти иглы-иголочки, иглы-иголочки, иглы, иголочки,
и ты щёлкаешь зажигалочкой, щёлкаешь зажигалочкой, щёлкаешь зажигалочкой,
иглы, иголочки, иглы, иголочки, иглы, иголочки,
щёлкаешь зажигалочкой,
щёлкаешь зажигалочкой,
щёлкаешь зажигалочкой
***
…что прошлой ночью умерла собака
и поселилась навсегда в рисунках
её девятилетнего мальчишки…
…что родничок не зарастал так долго
и мать носила к знахарке и в церковь…
…(и ты меня как будто бы простила)…
…что я лежал в кошачьей переноске
и ты несла несла меня по снегу,
что обошлось, но оба напугались –
всё не приснилось
и голоса с обрыва не приснились;
и то, что каждый раз она приходит
убавить керосинку и уходит,
калитку задевая краем платья…
…что гвоздиком она нарисовала
на старом камне всех её любимых
зверей и птиц, красивых или нет,
и кошек, и собак, и насекомых,
и все они блаженно улыбаются,
как на старинной фреске, и заплачут
вот-вот сейчас, и пенье на земле,
светящейся от слёз, теперь начнётся,
начнётся и останется
***
Семёну Зеленову
Осень переживи.
Усни на первом снегу.
Ещё потерпи, не спи,
малыш, кузнечик в стогу,
ещё потерпи, не спи,
малыш, кузнечик в стогу,
не засыпай,
не засыпай,
до дома близко уже.
