поэтическая подборка
все ли в силе?
михаил айзенберг
Название этой подборки Михаила Айзенберга у читателя волей-неволей встает в один ряд с набившим оскомину вопросом: «В чем сила?» Поэт видит, что сегодня между насилием и силой ставят знак равенства, поэтому его вопрос звучит иначе.
Все ли в силе? Кровью до сих пор пахнет только кровь? У нас до сих пор есть общие представления о том, что такое поэзия? Говоря о многомерной подборке Михаила Айзенберга, мы остановимся только на двух пространствах – социальном и поэтологическом. Важно уточнить, что вопрос задает, конечно, не поэт – этот вопрос приходит к нему извне, и звучит для него неуместно-наивно: «Вы б еще спросили…»
Подборка начинается с шаткой лестницы – образа тихого социального отчаяния, но и веры в поэзию. И если в стихотворении «Лестницу пытались одолеть» мы смогли подняться, оказались на смотровой площадке и наконец можем хотя бы перевести дыхание, то в «Кто молодые?» мы понимаем, что никакой площадки, к которой мы так стремились, нет. Нам нужно бесконечно продолжать восхождение по шаткой лестнице, и мы не знаем – не рухнем ли, сделав следующий шаг. Бесконечное восхождение по воздуху. Вся поэзия – в незнании, даст ли нам следующий шаг хоть что-то: получится ли у нас запечатлеть услышанное, или текст останется лишь пустым, написанным нами (подробнее о дихотомии услышанное-написанное вы можете прочитать, например, в интервью Михаила Натановича «Поэзия перед выбором: умирать с Мандельштамом или выживать с Пастернаком»). Поэзия движется невидимым, неведомым путем.
И если сейчас нам не на что опереться, то, быть может, точку опоры нам даст прошлое? Но и ему доверия нет: сорок бочек на сто лет арестантами набиты. Сейчас – только бесконечное восхождение. Сейчас – предлагают истлеть без следа. Сейчас, кажется, поэту остается быть только певчей птицей, которую вот-вот съедят.
Но вопреки всему мерцает тихая, горькая надежда, что где-то впереди нас ждет смотровая площадка и мы сможем почувствовать твердую поверхность под ногами, оглядеться и начать дышать иным воздухом.
Все ли в силе? Кровью до сих пор пахнет только кровь? У нас до сих пор есть общие представления о том, что такое поэзия? Говоря о многомерной подборке Михаила Айзенберга, мы остановимся только на двух пространствах – социальном и поэтологическом. Важно уточнить, что вопрос задает, конечно, не поэт – этот вопрос приходит к нему извне, и звучит для него неуместно-наивно: «Вы б еще спросили…»
Подборка начинается с шаткой лестницы – образа тихого социального отчаяния, но и веры в поэзию. И если в стихотворении «Лестницу пытались одолеть» мы смогли подняться, оказались на смотровой площадке и наконец можем хотя бы перевести дыхание, то в «Кто молодые?» мы понимаем, что никакой площадки, к которой мы так стремились, нет. Нам нужно бесконечно продолжать восхождение по шаткой лестнице, и мы не знаем – не рухнем ли, сделав следующий шаг. Бесконечное восхождение по воздуху. Вся поэзия – в незнании, даст ли нам следующий шаг хоть что-то: получится ли у нас запечатлеть услышанное, или текст останется лишь пустым, написанным нами (подробнее о дихотомии услышанное-написанное вы можете прочитать, например, в интервью Михаила Натановича «Поэзия перед выбором: умирать с Мандельштамом или выживать с Пастернаком»). Поэзия движется невидимым, неведомым путем.
И если сейчас нам не на что опереться, то, быть может, точку опоры нам даст прошлое? Но и ему доверия нет: сорок бочек на сто лет арестантами набиты. Сейчас – только бесконечное восхождение. Сейчас – предлагают истлеть без следа. Сейчас, кажется, поэту остается быть только певчей птицей, которую вот-вот съедят.
Но вопреки всему мерцает тихая, горькая надежда, что где-то впереди нас ждет смотровая площадка и мы сможем почувствовать твердую поверхность под ногами, оглядеться и начать дышать иным воздухом.
Вячеслав Глазырин
Михаил Айзенберг родился в 1948 году в Москве. Поэт, эссеист. Окончил Московский архитектурный институт, работал архитектором-реставратором.
Публикуется за рубежом с середины 70-х, в России – с 1989 года. Автор двенадцати книг стихов и двух книг эссе о литературе. Преподавал в Школе Современного искусства при РГГУ, курировал поэтическую серию клуба «Проект О.Г.И.», затем – поэтическую серию «Нового издательства».
Лауреат Премии Андрея Белого (2003). Живет в Москве.
Публикуется за рубежом с середины 70-х, в России – с 1989 года. Автор двенадцати книг стихов и двух книг эссе о литературе. Преподавал в Школе Современного искусства при РГГУ, курировал поэтическую серию клуба «Проект О.Г.И.», затем – поэтическую серию «Нового издательства».
Лауреат Премии Андрея Белого (2003). Живет в Москве.
***
Лестницу пытались одолеть,
где перила и ступени шатки,
ненадежна лестничная клеть.
А теперь на смотровой площадке
прошлому берешь под козырек.
Хочется надеяться – надейся,
что как обязательный залог
все вручат законному владельцу.
И пока не поздно, отзови,
ограничась переписью краткой,
признаки болезненной любви
к области, прихваченной охранкой.
Только то пытаешься вернуть,
что сегодня никому не надо
и невольно стрелки циферблата
переводит на запасный путь.
***
Предлагают сгореть со стыда.
Предлагают истлеть без следа.
То ли выбыли мы из строя,
то ли выпали из гнезда.
То ли ни первое, ни второе.
Допустили нечисть качать права.
У нее развязаны рукава,
хохоток припадочный без причин
и одна ухмылка на сто личин.
Где ни встань, доносится хохоток.
А ведь им когда еще в кипяток.
***
Кто скажет: «уходящая натура».
А может быть, больная правота
как прежде обреченно и понуро
уходит, обрывая провода.
И вслед за тем, кто не устал бороться,
она идет не так, как мы идем –
невидимым, неведомым путем
и снова входит в узкие воротца.
Не так она тиха, не так проста.
Пусть и ворота делаются уже,
но время, досчитавшее до ста,
пойдет искать потерянные души.
***
Кто молодые? Всем уже за сорок,
у всех свои повырастали дети,
и старше нас нет никого на свете.
К чему теперь тянуться как подсолнух?
Еще при нас почетное терпенье,
раз ничего другого не дано:
идя вперед, одолевать ступени
на лестнице, что кончилась давно.
***
Вы меня спросили: все ли в силе?
По ошибке мой набрали номер.
Но такой подход не экономен:
я уже давно не в вашем списке.
Как же это будет по-английски?
Вы б еще спросили: а не ты ли
так боялся начинать с нуля,
все живое надвое деля,
что не так – делите на четыре.
Чтоб потом, когда пойдут с повинной
сотни неопознанных вестей,
все делить на восемь с половиной,
усыпив внимание властей.
***
Нищим не подаем.
Вот они тут как тут,
легкие на подъем.
Знали б, куда идут.
Мы же наоборот.
Слушай! В таком плаще
только ходить в народ.
Нужен ли он вообще?
Слушай! С таким лицом
только рубить сплеча.
Грустным грозит концом
страх вызывать врача.
Что помогает сотням,
глянув в свое досье,
выйти в одном исподнем,
словно они во сне.
***
Кто он, мой далекий предок,
торговавший мел и щебень,
заглянувший напоследок
из подсобных помещений?
Промышляющий извозом,
кое-что сдавал в наем.
Полуголым детям босым
в завещании своем
сорок бочек обещал
щебня лучшего и мела,
что к теперешним вещам
отношенья не имело.
Дальним предкам веры нет.
Мел и щебень ядовиты.
Сорок бочек на сто лет
арестантами набиты.
***
На десять мест застольная беседа
разъехалась – лови ее концы!
Свое допели прежние певцы
за время от забора до обеда.
Похоже, возвращается мечта
давнишняя – о шапке-невидимке,
едва ли не проворнее, чем та,
чтоб на пиру забыться в серединке.
Мы птицы, запеченные в пирог.
Мы пирога поющая начинка.
И если песням правда вышел срок,
хоть изнутри давайте постучим-ка!
***
Начиналось как пьеса в стихах,
а закончил таинственным стражем
на верхах, голова в облаках,
и на вид совершенно бесстрашен.
Только утлое тело тянул как бурлак,
но в последнем усилье победном
так стоял, словно держит невидимый флаг,
раздуваемый мысленным ветром.
И на мир, чье заданье пытал
он умом неотвязным,
так смотрел, точно режет металл
своим взором алмазным.
Там какая-то тайная власть
продолжалась под запись
без надежды, что с ним извелась
самых верных искать доказательств.
Лестницу пытались одолеть,
где перила и ступени шатки,
ненадежна лестничная клеть.
А теперь на смотровой площадке
прошлому берешь под козырек.
Хочется надеяться – надейся,
что как обязательный залог
все вручат законному владельцу.
И пока не поздно, отзови,
ограничась переписью краткой,
признаки болезненной любви
к области, прихваченной охранкой.
Только то пытаешься вернуть,
что сегодня никому не надо
и невольно стрелки циферблата
переводит на запасный путь.
***
Предлагают сгореть со стыда.
Предлагают истлеть без следа.
То ли выбыли мы из строя,
то ли выпали из гнезда.
То ли ни первое, ни второе.
Допустили нечисть качать права.
У нее развязаны рукава,
хохоток припадочный без причин
и одна ухмылка на сто личин.
Где ни встань, доносится хохоток.
А ведь им когда еще в кипяток.
***
Кто скажет: «уходящая натура».
А может быть, больная правота
как прежде обреченно и понуро
уходит, обрывая провода.
И вслед за тем, кто не устал бороться,
она идет не так, как мы идем –
невидимым, неведомым путем
и снова входит в узкие воротца.
Не так она тиха, не так проста.
Пусть и ворота делаются уже,
но время, досчитавшее до ста,
пойдет искать потерянные души.
***
Кто молодые? Всем уже за сорок,
у всех свои повырастали дети,
и старше нас нет никого на свете.
К чему теперь тянуться как подсолнух?
Еще при нас почетное терпенье,
раз ничего другого не дано:
идя вперед, одолевать ступени
на лестнице, что кончилась давно.
***
Вы меня спросили: все ли в силе?
По ошибке мой набрали номер.
Но такой подход не экономен:
я уже давно не в вашем списке.
Как же это будет по-английски?
Вы б еще спросили: а не ты ли
так боялся начинать с нуля,
все живое надвое деля,
что не так – делите на четыре.
Чтоб потом, когда пойдут с повинной
сотни неопознанных вестей,
все делить на восемь с половиной,
усыпив внимание властей.
***
Нищим не подаем.
Вот они тут как тут,
легкие на подъем.
Знали б, куда идут.
Мы же наоборот.
Слушай! В таком плаще
только ходить в народ.
Нужен ли он вообще?
Слушай! С таким лицом
только рубить сплеча.
Грустным грозит концом
страх вызывать врача.
Что помогает сотням,
глянув в свое досье,
выйти в одном исподнем,
словно они во сне.
***
Кто он, мой далекий предок,
торговавший мел и щебень,
заглянувший напоследок
из подсобных помещений?
Промышляющий извозом,
кое-что сдавал в наем.
Полуголым детям босым
в завещании своем
сорок бочек обещал
щебня лучшего и мела,
что к теперешним вещам
отношенья не имело.
Дальним предкам веры нет.
Мел и щебень ядовиты.
Сорок бочек на сто лет
арестантами набиты.
***
На десять мест застольная беседа
разъехалась – лови ее концы!
Свое допели прежние певцы
за время от забора до обеда.
Похоже, возвращается мечта
давнишняя – о шапке-невидимке,
едва ли не проворнее, чем та,
чтоб на пиру забыться в серединке.
Мы птицы, запеченные в пирог.
Мы пирога поющая начинка.
И если песням правда вышел срок,
хоть изнутри давайте постучим-ка!
***
Начиналось как пьеса в стихах,
а закончил таинственным стражем
на верхах, голова в облаках,
и на вид совершенно бесстрашен.
Только утлое тело тянул как бурлак,
но в последнем усилье победном
так стоял, словно держит невидимый флаг,
раздуваемый мысленным ветром.
И на мир, чье заданье пытал
он умом неотвязным,
так смотрел, точно режет металл
своим взором алмазным.
Там какая-то тайная власть
продолжалась под запись
без надежды, что с ним извелась
самых верных искать доказательств.