Холмы, отступая, белеют

The Couriers

The word of a snail on the plate of a leaf?
It is not mine. Do not accept it.

Acetic acid in a sealed tin?
Do not accept it. It is not genuine.

A ring of gold with the sun in it?
Lies. Lies and a grief.

Frost on a leaf, the immaculate
Cauldron, talking and crackling

All to itself on the top of each
Of nine black Alps.

A disturbance in mirrors,
The sea shattering its grey one –

Love, love, my season.

Вестники

Слово улитки на блюде листа?
Не мое. Не готова принять.

Уксус в консервной банке?
Не готова принять. Не достоверен.

Кольцо золота с солнцем в нем?
Ложь. Ложь и печаль.

Лед на листе, непорочный
Котел, речь и треск 

Сами по себе на каждой из девяти
Черных Альпийских вершин. 

Беспокойство зеркал,
Море в серых осколках волн –

Любовь, любовь, мое время.

Sheep In Fog

The hills step off into whiteness.
People or stars
Regard me sadly, I disappoint them.

The train leaves a line of breath.
O slow
Horse the colour of rust,

Hooves, dolorous bells –
All morning the
Morning has been blackening,

A flower left out.
My bones hold a stillness, the far
Fields melt my heart.

They threaten
To let me through to a heaven
Starless and fatherless, a dark water.

Овца в тумане

Холмы, отступая, белеют.
Люди ли, звезды
Смотрят с грустью: я их не стою.
За поездом след дыхания.
О, как тих
Бег лошади цвета ржави, 

Копыта, унылые бубенцы –
Всё утро
Утро чернело. 

Не различить цветка.
Мои кости покойны, вдали 
Поля растопили сердце. 

Грозят
Пропустить меня к небесам,
Беззвездным и безотцовым, темной воде.

The Night Dances

A smile fell in the grass.
Irretrievable!

And how will your night dances
Lose themselves. In mathematics?

Such pure leaps and spirals –
Surely they travel

The world forever, I shall not entirely
Sit emptied of beauties, the gift

Of your small breath, the drenched grass
Smell of your sleeps, lilies, lilies.

Their flesh bears no relation.
Cold folds of ego, the calla,

And the tiger, embellishing itself –
Spots, and a spread of hot petals.

The comets
Have such a space to cross,

Such coldness, forgetfulness.
So your gestures flake off –

Warm and human, then their pink light
Bleeding and peeling

Through the black amnesias of heaven.
Why am I given

These lamps, these planets
Falling like blessings, like flakes

Six sided, white
On my eyes, my lips, my hair

Touching and melting.
Nowhere.

Ночные танцы

Улыбка упала в траву.
Необратимо!

И как норовят потеряться 
Твои ночные танцы. В математике?

Так чисты прыжки и спирали –
Они, верно, вечно

В пути, я не должна сидеть 
Опустошенной красотами, дар

Твоих легких вдохов, мокрой травы,
Запаха твоего сна, лилий, лилий.

Плоть их не знает родства.
Каллы, холодные складки эго.

Тигр украшает себя 
Пятнами и горячими лепестками. 

У комет
Есть такой простор,

Такой холод, забвение,
Что осыпаются твои жесты –

Человечные, теплые, вот их розовый свет
Кровоточит, шелушится

В черной амнезии небес.
Отчего мне даны

Эти лампы, планеты, что падают
Как благословения, словно хлопья,

Шестиугольные, белые,
На мои глаза, губы, волосы,

Тая и прикасаясь.
Нигде.

Poppies In October

Even the sun-clouds this morning cannot manage such skirts.
Nor the woman in the ambulance
Whose red heart blooms through her coat so astoundingly –

A gift, a love gift
Utterly unasked for
By a sky

Palely and flamily
Igniting its carbon monoxides, by eyes
Dulled to a halt under bowlers.

O my God, what am I
That these late mouths should cry open
In a forest of frost, in a dawn of cornflowers.

Маки в октябре

С такими юбками не справятся и лучистые облака.
Как и женщина в скорой,
Чье сердце так изумительно расцвело сквозь плащ;

Дар, дар любви,
Явно не прошенный
Небом,

Бледно и пламенно
Жгущим угарный газ, глазами,
Тускло застывшими под котелком.

О мой Бог, что есть я,
Что наполнились криком запоздалые рты
В лесу мороза, на заре васильков.

Death & Co

Two, of course there are two.
It seems perfectly natural now –
The one who never looks up, whose eyes are lidded
And balled, like Blake's.
Who exhibits

The birthmarks that are his trademark –
The scald scar of water,
The nude
Verdigris of the condor.
I am red meat. His beak

Claps sidewise: I am not his yet.
He tells me how badly I photograph.
He tells me how sweet
The babies look in their hospital
Icebox, a simple

Frill at the neck
Then the flutings of their Ionian
Death-gowns.
Then two little feet.
He does not smile or smoke.

The other does that
His hair long and plausive
Bastard
Masturbating a glitter
He wants to be loved.

I do not stir.
The frost makes a flower,
The dew makes a star,
The dead bell,
The dead bell.

Somebody's done for.

Господин Смерть & Co

Двое, их, конечно, двое.
Теперь это очевидно:
Один, что не поднимает глаз, скрытых веками,
Навыкате, как у Блейка,
Что выставляет 

На продажу родимые пятна –
Шершавый ожог воды,
Нагую
Медянка кондора. 
Я красное мясо. Его клюв

Дает маху: я еще не его.
Он критикует мои фотографии.
Он хвалит сладких
Младенцев в больничных 
Морозилках, простой

Воротничок,
Игру на флейте их ионийских
Платьев смерти.
Затем – две маленькие ступни.
Он не шутит, не курит.

В отличие от другого,
Чьи волосы на зависть длинны.
Ублюдок,
Мастурбируя лоск,
Хочет быть любимым.

Не шевелюсь.
Мороз порождает розу,
Роса – звезду,
Мертвый звон,
Мертвый звон.

Кто-то кончен.

The Rival

If the moon smiled, she would resemble you.
You leave the same impression
Of something beautiful, but annihilating.
Both of you are great light borrowers.
Her O-mouth grieves at the world; yours is unaffected,

And your first gift is making stone out of everything.
I wake to a mausoleum; you are here,
Ticking your fingers on the marble table, looking for cigarettes,
Spiteful as a woman, but not so nervous,
And dying to say something unanswerable.

The moon, too, abuses her subjects,
But in the daytime she is ridiculous.
Your dissatisfactions, on the other hand,
Arrive through the mailslot with loving regularity,
White and blank, expansive as carbon monoxide.

No day is safe from news of you,
Walking about in Africa maybe, but thinking of me.

Соперник

Улыбнись луна, вы бы стали похожи, 
От тебя то же впечатление
Чего-то прекрасного, но тлетворного.
Вы оба легко забираете свет.
В скорби ее о-образный рот; твой – бесстрастен.

Твой главный дар – обращать всё в камень.
Проснусь в мавзолее: ты здесь,
Стучишь пальцами по мраморному столу, ища сигареты,
Ехидный, как женщина, но не такой нервный,
За тобой всегда должно остаться последнее слово.

Луна тоже несправедлива к предметам.  
Но днем она смехотворна. 
Твои же неудовольствия с милой
Регулярностью падают в почтовый ящик
Белые листы, настырные, как угарный газ. 

Каждый день чреват новостями о тебе,
Ты можешь быть хоть в Африке, но думаешь обо мне.

The Hanging Man

By the roots of my hair some god got hold of me.
I sizzled in his blue volts like a desert prophet.

The nights snapped out of sight like a lizard's eyelid :
A world of bald white days in a shadeless socket.

A vulturous boredom pinned me in this tree.
If he were I, he would do what I did.

Повешенный

За корни волос меня схватил некий бог.
В синих вольтах его сгорать, как пророк в пустыни.

Словно веко ящерицы, пропала ночь:
Мир белых голых дней в розетках глаз.

Хищная скука пригвоздила меня к дереву.
Будь он мной, он бы сделал то же.

Edge

The woman is perfected.   
Her dead

Body wears the smile of accomplishment,   
The illusion of a Greek necessity

Flows in the scrolls of her toga,   
Her bare

Feet seem to be saying:
We have come so far, it is over.

Each dead child coiled, a white serpent,   
One at each little

Pitcher of milk, now empty.   
She has folded

Them back into her body as petals   
Of a rose close when the garden

Stiffens and odors bleed
From the sweet, deep throats of the night flower.

The moon has nothing to be sad about,   
Staring from her hood of bone.

She is used to this sort of thing.
Her blacks crackle and drag.

Край

Теперь она совершенна.
Ее труп

Тронут улыбкой триумфа.
Греческая иллюзия рока

Входит в складки тоги,
Ее босая

Нога тщится сказать:
Мы дошли досюда и это всё.

Каждый мертвый ребенок, белая змейка, 
Свернулся у своего

Кувшина, лишенного молока.
Она их вложила обратно

В свое тело, как лепестки
Розы сжимаются, когда сад

Коченеет и кровоточит аромат
Сладких, глубоких глóток ночных цветов.

Луне не о чем грустить,
Глядя из костяного чепца. 

Она привыкла к такому.
Ее пятна черны и трещат.