поэтическая подборка
горячее горе
лиза хереш
Анна Глазова
Лиза Хереш родилась в 2002 году в Москве. Окончила филологический факультет НИУ ВШЭ, аспирантка Гарвардского университета. Выступала с курсом лекций «Неизвестный метареализм» в московской Библиотеке им. Некрасова, была редактором журнала «Флаги» и «Метажурнала». Дебютный сборник стихов «Дни вповалку» вышел в 2026 году.
Публиковалась в журналах «Формаслов», «Кварта», «всеализм», FEMINIST ORGY MAFIA, PОETICA и др.
Публиковалась в журналах «Формаслов», «Кварта», «всеализм», FEMINIST ORGY MAFIA, PОETICA и др.
***
На пару с месяцем обманули
ясень и липу, февральские почки,
расправленные веки. Всё пытается
зацвести раньше, уже можно выходить
на улицы, помёрзнуть на ледниках,
пока они откалываются друг от друга.
Мы стоим на этих прочных сердцах,
ещё не привыкнув, как громок воздух
без шапок. Проруби в пустых рамах
между деревьями, последние обвалы
снежного запаха к земле в укусах копыт.
Несправедливо, но тут, на полях врага,
не заложено ни одной мины. Замша
на наших ботинках поросла одним
мхом на двоих и ведёт к оркестровой
яме зимы: селезни, прозрачные лунки,
звёзды. До рассвета осталось сорок минут,
уже можно выходить и требовать
маленьких раковин, светового дня,
конца смерти.
***
Чёрная высохшая сирень, названная в честь Татьяны Булановой
и Зои Космодемьянской.
Северное Измайлово, ослепительные трубы в этот мороз,
колючая проволока, поредевшая вуаль времени. Я плачу
по нам, зашедшим в этот сиреневый сад весной,
как по Эврисаку, римскому булочнику, окружившему свою гробницу
круглыми жерлами печек.
Амелия Росселли постоянно писала о больных и бедных,
а я не могу не помнить о том, что у неё рано началась деменция,
и она не ставила запятые между глаголами имперфетто,
ряды падений, крестьяне, лён для дыма, ладан кладовщикам.
Я помню все свои дружбы, истончившиеся, как мелкий ожог,любовь, в которой я не была смела. Чёрные ветви, узлы цветков,
угольки ранок, которые голыми тлели всю зиму.
Сплошное бесснежное время, лежим без одеял,
ощетинились, как мыши, сваренные в земле.
Не могу заснуть, пока их в их же снах не утешу.
Обидела, не ответила, сплоховала. Тёмные слезы, горячие сгибы локтей.
Лежим, ни одного снега, последняя зима в этом доме,
и у нас видны животы, как у всех спящих.
Даже не знаем, что вместе лежим. Тёплые ото сна колени.
Я не могу простить себя перед вами.
***
Лицо ангела перед костёлом
закрыто листвой – он не видел ни одного
изгнанного и убитого,
и ему не нужна была целая жизнь,
чтобы начать скорбеть.
Его глаза покрыты веками ив –
никто не увидит их в толпе,
не пойдёт на беспокойный свет.
Где-то уже я видела это горячее горе,
руки, тонущие в красной кирпичной пыли.
Где-то я уже видела этот чистый двор,
спасшихся, их улыбки впотьмах, взгляды
из битых и светлых стёкол. И его,
охраняющего незнание, как кошку,
скорбящего в лиственной темноте.
Ангел был выточен точно спиной
к гетто; и ни плечами, ни мордой
звёзд он не видел.
Но он плакал, как богомолицы
с головами в устах, как смолистые сосны.
Он заклеивал комаров
в неборуинах.
***
Нам нужен грунт, на котором не вырастут
ни свечки каштана, ни ржавчина,
как на покатых дёснах берегов Шопенице.
Он должен уметь убивать.
Когда в десятом классе я не смогла
за минуту собрать автомат,
учитель спросил меня,
как я планирую стрелять по луковым перьям.
Нужен особый грунт, не вызывающий
таких вопросов.
На нём вырастут самые мужественные воронки.
С ним можно будет сравнять праздные тополи.
Из него никогда не пойдёт кровь носом.
Этот грунт станет нашей Grund. Нашей нации,
которую пытали и мучали на слабых пористых почвах,
засыпали бабьими комьями, размывали глаза
сточным септиком.
Всё, чтобы сейчас ковш бился о землю,
как крышка рояля. Мешок с ещё живым Непомуцким
остывает в ямке повздошной кости:
наших святых будет негде больше топить.
Войско качается из стороны в сторону,
как метроном, оседая по уши в динамиках.
Ты сказал такую странную штуку:
на вахте четыре рабочих вмёрзло
в ночной жир угля. И я подумала,
что нам предстоит привыкать
к новому климату,
где ни один ветер
не посмеет тронуть нас пальцем.
Нам нужен грунт, который убьёт за нас.
***
Каждому чинному черепу в крипте Святой Бригитты
есть каска со стёртым номером на судоверфи.
Однажды, после крушения вод,
их одежды пристали к берегу:
сёстры монастыря в небесных робах.
Как те города, только играющие
в старинных, промокают себе щёки
рассыпчатой сажей.
И торговцы, что дышат
через органные трубы,
молоды и беспамятны,
как волна.
Только вчера закончили ставить спектакль:
прилетевший из Дании вестник
предупреждает о дымчатых жерлах,
растущих из голых полей.
Но, словно саженцы, здесь
не приживаются трубы:
их корни жалят юные черепа,
они застревают в глазницах.
Вестника-голубя провожает
ювенильная пристань.
Сёстры прячут в карманах зубы.
Дождь стучит по их жёлтым каскам,
как отбойные молотки.
На пару с месяцем обманули
ясень и липу, февральские почки,
расправленные веки. Всё пытается
зацвести раньше, уже можно выходить
на улицы, помёрзнуть на ледниках,
пока они откалываются друг от друга.
Мы стоим на этих прочных сердцах,
ещё не привыкнув, как громок воздух
без шапок. Проруби в пустых рамах
между деревьями, последние обвалы
снежного запаха к земле в укусах копыт.
Несправедливо, но тут, на полях врага,
не заложено ни одной мины. Замша
на наших ботинках поросла одним
мхом на двоих и ведёт к оркестровой
яме зимы: селезни, прозрачные лунки,
звёзды. До рассвета осталось сорок минут,
уже можно выходить и требовать
маленьких раковин, светового дня,
конца смерти.
***
Чёрная высохшая сирень, названная в честь Татьяны Булановой
и Зои Космодемьянской.
Северное Измайлово, ослепительные трубы в этот мороз,
колючая проволока, поредевшая вуаль времени. Я плачу
по нам, зашедшим в этот сиреневый сад весной,
как по Эврисаку, римскому булочнику, окружившему свою гробницу
круглыми жерлами печек.
Амелия Росселли постоянно писала о больных и бедных,
а я не могу не помнить о том, что у неё рано началась деменция,
и она не ставила запятые между глаголами имперфетто,
ряды падений, крестьяне, лён для дыма, ладан кладовщикам.
Я помню все свои дружбы, истончившиеся, как мелкий ожог,любовь, в которой я не была смела. Чёрные ветви, узлы цветков,
угольки ранок, которые голыми тлели всю зиму.
Сплошное бесснежное время, лежим без одеял,
ощетинились, как мыши, сваренные в земле.
Не могу заснуть, пока их в их же снах не утешу.
Обидела, не ответила, сплоховала. Тёмные слезы, горячие сгибы локтей.
Лежим, ни одного снега, последняя зима в этом доме,
и у нас видны животы, как у всех спящих.
Даже не знаем, что вместе лежим. Тёплые ото сна колени.
Я не могу простить себя перед вами.
***
Лицо ангела перед костёлом
закрыто листвой – он не видел ни одного
изгнанного и убитого,
и ему не нужна была целая жизнь,
чтобы начать скорбеть.
Его глаза покрыты веками ив –
никто не увидит их в толпе,
не пойдёт на беспокойный свет.
Где-то уже я видела это горячее горе,
руки, тонущие в красной кирпичной пыли.
Где-то я уже видела этот чистый двор,
спасшихся, их улыбки впотьмах, взгляды
из битых и светлых стёкол. И его,
охраняющего незнание, как кошку,
скорбящего в лиственной темноте.
Ангел был выточен точно спиной
к гетто; и ни плечами, ни мордой
звёзд он не видел.
Но он плакал, как богомолицы
с головами в устах, как смолистые сосны.
Он заклеивал комаров
в неборуинах.
***
Уладу
Нам нужен грунт, на котором не вырастут
ни свечки каштана, ни ржавчина,
как на покатых дёснах берегов Шопенице.
Он должен уметь убивать.
Когда в десятом классе я не смогла
за минуту собрать автомат,
учитель спросил меня,
как я планирую стрелять по луковым перьям.
Нужен особый грунт, не вызывающий
таких вопросов.
На нём вырастут самые мужественные воронки.
С ним можно будет сравнять праздные тополи.
Из него никогда не пойдёт кровь носом.
Этот грунт станет нашей Grund. Нашей нации,
которую пытали и мучали на слабых пористых почвах,
засыпали бабьими комьями, размывали глаза
сточным септиком.
Всё, чтобы сейчас ковш бился о землю,
как крышка рояля. Мешок с ещё живым Непомуцким
остывает в ямке повздошной кости:
наших святых будет негде больше топить.
Войско качается из стороны в сторону,
как метроном, оседая по уши в динамиках.
Ты сказал такую странную штуку:
на вахте четыре рабочих вмёрзло
в ночной жир угля. И я подумала,
что нам предстоит привыкать
к новому климату,
где ни один ветер
не посмеет тронуть нас пальцем.
Нам нужен грунт, который убьёт за нас.
***
Каждому чинному черепу в крипте Святой Бригитты
есть каска со стёртым номером на судоверфи.
Однажды, после крушения вод,
их одежды пристали к берегу:
сёстры монастыря в небесных робах.
Как те города, только играющие
в старинных, промокают себе щёки
рассыпчатой сажей.
И торговцы, что дышат
через органные трубы,
молоды и беспамятны,
как волна.
Только вчера закончили ставить спектакль:
прилетевший из Дании вестник
предупреждает о дымчатых жерлах,
растущих из голых полей.
Но, словно саженцы, здесь
не приживаются трубы:
их корни жалят юные черепа,
они застревают в глазницах.
Вестника-голубя провожает
ювенильная пристань.
Сёстры прячут в карманах зубы.
Дождь стучит по их жёлтым каскам,
как отбойные молотки.