Несколько фрагментов из фильма «Имена» и несколько рассказов
о доме Аронзона и этом фильме

Мои родители дружили с поэтом Леонидом Аронзоном. Они работали на студии «Леннаучфильм», а Аронзон писал для этой студии сценарии. Отец несколько раз ездил на студию в одном автобусе с Аронзоном. Однажды они разговорились. «Давай купим швербот», – предложил Аронзон. Отец был не против, и они поехали в яхт-клуб. Там познакомились с друзьями Лени и стали снимать вместе любительское кино.  

У него были большие планы. Вместе с отцом они придумывали сценарии фильмов. Отец был и остается человеком ищущим. Как довольно точно сформулировал петербургский поэт Петр Брандт, в то время в богоборческом советском государстве были люди с тонкими душами, которые понимали: все не совсем так в идеологической системе, как рисует советская пропаганда, есть ­что-то таинственное в мире. И каждый по-своему к этому приходил. Всех объединяло сопротивление навязанной идеологии. Люди, может быть, до конца не могли даже себе сформулировать, что они ищут, но искали.

Это могло быть православное христианство, эзотерика, йогические практики, мистические, еврейские верования. Но было в этом нечто единое – понимание, что душа не может довольствоваться рамками строительства коммунизма и выполнением партийных задач. Отца, как я понимаю, это захватило. И мама была в этой компании. Я родился в марте 1970 года, мама катала меня в коляске, Аронзон составлял ей компанию, гуляли, беседовали… А в октябре того же года Аронзон трагически погиб. Надо сказать, что в этой среде было много хаоса и риска. К­то-то попадал в поле внимания правоохранительных органов, КГБ, ­кто-то – в психиатрические больницы, ­кто-то просто погибал. Это было трудное время, но также и время интенсивных поисков истины. Стихи Аронзона не печатали, он не мог в полной мере реализоваться как поэт, донести до читателей тот мир, который в нем жил, который он создал.

Леонид Аронзон закончил филологический факультет педагогического института, но в школе отработал всего один день. Посмотрел на своих будущих учеников и, сказав: «Дети, подождите, я сейчас приду», – удалился восвояси. Впоследствии он, как и многие, поработал геологом и грузчиком и, наконец, обрел некоторое пристанище сценаристом на «Леннаучфильме» Работали сценаристами и специалистами по дубляжу и другие поэты: Иосиф Бродский, Владимир Уфлянд, Елена Игнатова. 

Аронзон и его жена Рита к тому времени поселились на углу Литейного и улицы Воинова (ныне Шпалерной). Совсем недалеко на улице Каляева жили и отец с мамой. Между Каляева (ныне Захарьевской) и Войнова – Большой дом (КГБ). К стенам его в дни всенародных выборов Аронзон пришпиливал избирательные бюллетени. 

Рита с детства часто болела и много времени проводила дома. Квартира, благодаря поэтическому дару Аронзона, гостеприимству, вкусу и особой душевной щедрости хозяйки, стала одним из островов встреч, чтений, свободы, живой беседы об искусстве и жизни в море ленинградского потопа. Но было в этой ситуации и что-то губительное. 

Аронзон все больше уходил от общения, прятался в свою маленькую каморку, и в стихах его все чаще звучала безысходная тоска, а иногда и язвительная злость. Он писал о качелях, которые «то возносили до высочайшей радости, то роняли до предельного отчаяния». 

Однажды Аронзон выгнал из дома своего ученика и друга Владимира Эрля с компанией друзей. Позже эта ссора стала полным разрывом. Эрль перестал называть Аронзона среди поэтических учителей. Аронзон разразился беспощадной эпиграммой. Лишь спустя несколько лет после смерти Аронзона Эрль пришел к Рите и занялся разбором архива.

Другой страшной потерей тех лет было безумие еще одного близкого друга, Владимира Швейгольца, убившего свою жену и севшего на десять лет в лагерь. На вопрос о причине поступка он сказал, что жена сама его об этом попросила...

Самыми яркими среди друзей Аронзона были, наверное, театральный режиссер Борис Понизовский и художник Евгений Михнов. Понизовский с юности жил без ног, передвигался на протезах, позже на коляске. Его комната на Герцена, как и квартира Аронзона и Риты, мастерская Рухина и дом Кузьминского, как позже и театр Эрика Горошевского, были особыми местами на питерской карте. Отец познакомился с Борисом раньше, чем с Аронзоном, – в юности, когда начал заниматься любительским кино. Идеи Бориса не могли не оказать на него влияния. Борис жил фантазией, воображением, сочинял один за другим спектакли. Многие попадали в поле его обаяния, он легко умножал и переворачивал измерения, меняя человека, обучая образному мышлению. 

Позже, когда мы встретились, Понизовский рассказывал, что на него в детстве произвели сильное впечатление пленные немцы в Кургане – вряд ли он понимал немецкий, но, очевидно, между ними возникло общение на некоем странном языке фантазии, который был преддверием возможного языка театра. А для отца подобная же идея трансформировалась в мечту о языке образов, видеописьменности, одним из начал которой служит кинематограф.
Михнов был одним из самых сильных абстракционистов 1960-х. Его листы несли след удивительно мощного дара – открывали в прямоугольнике холста целые миры, рождающиеся и исчезающие. Его живопись была и философией, и театром, героями которого становились белый лист, вода и краски. Домом и мастерской Михнова были две комнаты на набережной Карповки, где он жил с женой Женечкой и мамой, Валентиной Александровной. В быту он был человеком чем далее, тем более невыносимым. 
Аронзон посвящал Михнову стихи – Михнов дарил Лене и Рите картины.  

Вместе с отцом Леня ездил рыбачить в Лосево. Карельские пейзажи были для Аронзона богатым источником вдохновения. В своей тоске по раю он обретал утешение в вертикалях лесов и зеркалах неба.
Вместе с ними один раз путешествовала и мама, иногда рыбачить с Аронзоном ездил его близкий друг Алик Альтшулер, иногда художник Лисунов, иногда художник Галецкий.  

Галецкому посвящено последнее из стихотворений Аронзона – построенное как мантра, где строчки повторяются. Поэтический текст словно превращается в культовый.

Как хорошо в покинутых местах!
Покинутых людьми, но не богами…
<…>
Кто наградил нас, друг, таким снами?
Или себя мы наградили сами?

Но течение этой ровной, идеально-печальной и почти уже околдовавшей своей бесконечностью песни разрывается безжалостной реальностью:

…Чтоб застрелиться тут, не надо ни черта:
ни тяготы в душе, ни пороха в нагане.
Ни самого нагана…

Такая вот ужасная констатация смерти при жизни. 
И Божье присутствие не спасает от проклятия, хоть и оставляет свидетельство о Его бытии:
 
…Видит Бог,
Чтоб застрелиться тут не надо ничего.

В октябре 1970 года Аронзон поехал в Ташкент – и оттуда уже не вернулся. По дороге в горы остановившись на ночлег, он ночью выстрелил себе в живот из охотничьего ружья. Его друг Альтшулер, сопровождавший Аронзона и пытавшийся отвести беду, выбежав на выстрел, услышал: «Я убил себя». Вместе с Леней была в той поездке другая женщина. Рита приехала в Ташкент накануне происшедшего, но в горы не поднималась.

В рубашке Аронзона нашли окровавленную инвалидную книжку Понизовского, с которой он мог получать скидку в билетных кассах. 

Тимур Новиков, выросший в соседнем дворе с Аронзоном, вспоминал, как между мальчишками пронесся слух, что хоронят самоубийцу, и они побежали смотреть, как несут гроб.

На могиле Аронзона на кладбище «Памяти жертв 9 января» в Обухово скульптор Константин Симун сделал странный чугунный памятник, похожий одновременно на дерево и на очень крупное сито.

Любой улов обильный будет мельче, 
чем у ловца, посмеющего сметь 
гигантскую связать такую сеть,
в которой бы была одна ячейка.
 
Поскольку я вырос в доме Аронзона, его стихи оказали на меня сильное влияние. В них ощущалось Присутствие Божие. Аронзон выражал это Присутствие через красоту:

Стали зримыми миры,
те, что раньше были скрыты.
Мы стоим, разинув рты,
и идем иконы свитой.
Нам художник проявил
на доске такое чудо,
что мы, полные любви,
вопрошаем: взял откуда?..

Понимание того, что есть Бог, есть Рай, – есть в его стихах. Самое лучшее из его стихотворений, пожалуй, – «Утро». В нем главное – памятование о Рае, которое венчает вершину холма.

Не дитя там – душа, заключенная в детскую плоть,
не младенец, но знак, знак о том, что здесь рядом Господь!
Листья дальних деревьев, как мелкая рыба в сетях,
посмотри на вершины: на каждой играет дитя!
Собирая цветы, называй их: вот мальва! вот мак!
Это память о Боге венчает вершину холма!

Он очень хотел открыть что-то, обрести здесь и сейчас, в настоящем, – этот Рай, Божие присутствие. И в тоже время мучился от одиночества, несоответствия того, что чувствовал душою, и того, что его окружало в реальности. И вот это понимание о Боге и размышления о Нем в доме присутствовали с детства.


В доме на Воинова (Шпалерной) всегда было много цветов. Здесь все называли друг друга на «ты», и мне это тоже было позволено – я словно бы оказался одним из этого круга и сознавал свою избранность, чувствовал общий договор о чем-то запрещенном, опасном, но важном, сокровенном, почти святом. Некоторые из книг убирались от посторонних глаз. Это касалось и самиздатовских сборников Аронзона, и обернутых в белую и цветную бумагу книг в мягких обложках с тонкими страницами и особенным мелким шрифтом. Названия издательств были чудны'е: «Ардис», «YMКА-Press» – да и в остальном эти книги были непохожи на другие, обычные. Однажды отец испугался, когда я показал напечатанную на машинке и переплетенную книгу «Исход» одному его оператору и, как мне казалось, ближайшему другу.

Еще было много открыток из Иерусалима. Там жила близкая подруга Риты, Вика. Она писала подробные и необыкновенно красивые письма и непременно вкладывала в них открытки. Присылала Вика и кальки с молитвами, напечатанными древнееврейскими буквами. В семье существовал даже проект переезда в Израиль для лечения там Риты. Но мое присутствие не дало ему осуществиться. Взять с собой меня отец не мог, а оставлять не хотел.

Иногда, когда Рита чувствовала себя лучше, мы ходили на выставки в Эрмитаж. Но больше всего времени проводили дома. Меня приходилось выталкивать во двор гулять – уходить из дома не хотелось. 

Ежедневно приходили гости. Постоянным кругом было несколько близких подруг Риты – Лариса Хайкина, Мила Ханкина, Марина Ларионова, сестра Бэба, Юра Шмерлинг. 
Часто бывал Альтшулер. Когда я сломал руку и долго не ходил в школу, он занимался со мной физикой. Занятие он начал с размышления о нуле и единице, затянувшегося надолго. В ходе этого урока стало происходить что-то странное: он говорил так, что мне было не оторваться от взаимоотношения двух значений. В тот день в доме почему-то не было обеда. Все, что мы смогли найти в кухонном серванте, – несколько корочек белого хлеба. Алик вытащил их, и мы продолжили занятие. А когда вернулись к корочкам, они почему-то стали золотистыми, словно светились немного. Ничего вкуснее я, кажется, ни до, ни после не ел. 

Бывал и Эрль, читал Введенского и Хармса.

Приходил Михнов. Отец показал мне технику, в которой Михнов работал, – технику мокрой гуаши, и я стал одну за другой делать абстрактные работы. Михнов благосклонно одобрил их, и отец даже повесил несколько в комнате Риты. 

Летом 1983 года умерла Рита. Хоронили ее недалеко от Лени, раввин пел каддиш в старой синагоге на еврейском кладбище. Об этом есть стихотворение Елены Шварц – «Влюбленные на похоронах»:

Как будто острой формочкой пирожной
Крутнув, на сердце вырезали день.
Любовь и Скорбь, смесясь неосторожно,
Бросали друг на друга облак, тень.

Как синагоги покосились двери. 
(На чемоданах Бог, ты в саване нагая.)
Поет раввин, золотозубо щерясь,
Заученную древность напрягая.
<…>
Влюбленным на похоронах 
Быть некрасиво и постыдно,
Но это смертный гонит страх,
А скорбь живит (да и не видно)…


Уже учась во ВГИКе, однажды я наткнулся в тамошней библиотеке на книгу под названием «Письма о любви», где были письма разных писателей, художников. Особенно меня впечатлили письма Алексея Толстого к Софии Миллер, его супруге. В частности, он там писал о молитве. Он писал о том, что хоть они сейчас далеко друг от друга, но на самом деле вовсе не расстояние разделяет людей и важна не физическая близость. На самом деле чем ближе люди к Богу, тем они ближе друг к другу. Примерно такая там была мысль. Меня она поразила. 

Довольно долго я не мог понять, что же будет моим дипломом во ВГИКе, а потом мы решили объединиться с Антоном Борматовым – у него была история про парня, который понял, что его девушка умерла. Эта история стала исходной точкой для сценария. В работу над ним включились Нана Гринштейн (Мкртумова) и Петр Казарновский. Антон постепенно отошел от общего дела, в фильм стали входить истории из жизни: например, когда Нана нашла в доме на Шпалерной письма Вики, я предложил использовать их в фильме вместе с фрагментами других писем, посланных из разных мест в разные времена. Нана предложила для фильма название «Послание небесному адресату», а, когда дело дошло до съемок, я предложил ей сниматься. Второго героя сыграл Петр Казарновский, мой близкий, еще со школьных лет, друг, помнивший Риту и защитивший на филфаке института им. Герцена диплом по Аронзону. 

Мы вместе с Наной Гринштейн собрали в одну коробку фрагменты писем Цветаевой, Рильке, Акутагавы, письма из Иерусалима Рите и ее письма Аронзону, письма моего деда. Они были камертоном в нашей работе, потому что в письмах есть живое обращение, непосредственный человеческий контакт. В картине они переплетаясь, звучат за кадром. 

 Фильм складывался в течение нескольких лет и стал хроникой разных судеб. В него вошли и история Аронзона и Риты, и Борис Понизовский, и Михнов, и отец с тетушкой Раей, и мой сокурсник, режиссер Артур Аристакисян, и мим Коля Никитин, и друг моей бабушки Аси Эммануил Яковлевич со своей верной спутницей-старушкой, тоже Асей. В фильм вошла и история ученицы Понизовского Яны Туминой и ее мужа Егора, вскоре после их венчания злодейски убитого в монастыре.

Для данного издания выбраны фрагменты, посвященные Леониду Аронзону, Рите Пуришинской, Евгению Михнову. В кадрах любительской хроники появляются также Борис Понизовский и Юрий Галецкий.

Петр Казарновский делится своими мыслями о поэзии Аронзона, Нана Гринштейн читает письма…