фамилия

Перед нами небольшая подборка, в которой мир при каждом следующем прочтении все расширяется и расширяется. Замечу, это не всегда так работает: иногда каждое следующее прочтение лишь убеждает нас в ограниченности, безвоздушности поэтического пространства. Но перечитывая подборку Егора Зайцева, мы словно смотрим в расширяющийся водоворот.

Подборка начинается со стихотворения «Портрет в семейном интерьере», которое убедительно встраивается в парадигму «Портретов» русской поэзии: Мандельштам, Тарковский, Жданов, Седакова, Гандлевский… Конечно, этот ряд можно хронологически расширять в обе стороны, можно рассматривать и другие лингвокультуры. Чем интересен «Портрет» Зайцева? Это портрет исчезновения. Остался только голос. В «Портрете в семейном интерьере» мы наблюдаем идеальный пример изоморфизма формы и содержания: портрет исчезновения тает у нас на глазах.

Сквозной сюжет этой подборки – попытка памяти противостоять исчезновению: 

я здесь
еще здесь

Человек письма исчезает вместе с текстом. Несколько стихотворений буквально начинаются с отточий: из пустоты появляется голос, чтобы продолжить разговор, и снова исчезнуть.

Для меня в этой подборке сквозь несколько стихотворений мерцает «Смерть» Айги, и это очень высокий уровень диалога, даже если он неосознанный. 

В работе «Культура и взрыв» Ю. М. Лотман говорит о том, что в моменты «взрыва» на дальнейшее развитие культуры сильно влияют не закономерные процессы, а выбор личности. Я убежден, что Егор Зайцев один из поэтов, художественный выбор которого определит один из путей развития русской поэзии на ближайшие десятилетия.

Вячеслав Глазырин

Егор Зайцев утверждает как поэт-взрослый в «Портрете в семейном интерьере», что все это было раньше него, раньше времени (поэту доступен взгляд в прошлое, доступен взгляд над человеческой жизнью; здесь же – выход на историю всего рода), но при этом как поэт-ребенок он вспоминает «фамилию, встающую из-за парты», как поэт-ребенок (в нем говорит ребенок, вышедший из пространства детства и оставшийся в теле уже взрослого человека: память живет в прошлом, а он здесь, и того, что восстанавливает память перед ним, больше нет) вспоминает накрытый стол. «все это было», – слова ребенка; «раньше времени», – слова взрослого. 

Но поэт именно благодаря своей сущности ребенка-взрослого видит мир чистым, мир тварным Богом, отводит фокус от врЕменного: «это не про войну / это про весну // и про пару могил / пару мучительных совпадений». Важен факт смерти, случившейся трагедии, а то, что происходит встреча с сегодняшним днем, — это «пара мучительных совпадений» 

Совпадение становится одновременно и какой-то надчеловеческой установкой: «Я так говорю, потому что ведаю сущность вещей; я утверждаю их природу, ведь это лишь совпадение, – я это знаю», – и какой-то детской игривостью: «Так совпало! Не хотел, но эти мучительные совпадения случились». И эта дуальность несоотнесенности (или, наоборот, такой дрожащей единенности взглядов — так близко, что дрожит сложившееся зрение) проявляется и в другом стихотворении.

Я как ребенок спрашиваю:
как понять
мать 

Я как взрослый отвечаю:
…это память 
как не понять 

Но при этом в последней строке «как не понять» соединяется и оправдывающая любовь к матери (как не понять ведь это же мать), и взрослая сознательность утраты времени (как не понять ведь это память это все что осталось да и была ли эта память таковой была ли мать таковой как я ее воспроизводит память? – ведь «я всё / более / далее / далеко» (из «Портрета в семейном интерьере») от этих событий).

И так же не-встречается мать со своим сыном в пространстве памяти и пространстве реальности одновременно в стихотворении А. Тарковского «Я в детстве заболел»:

А мать стоит, рукою манит, будто
Невдалеке, а подойти нельзя:
Чуть подойду – стоит в семи шагах,
Рукою манит; подойду – стоит
В семи шагах, рукою манит.

Так же поэт-ребенок не досягаем до неё, не досягаем до правды: сон ли это? Реальность ли? Какова была память моя о ней? И остаётся в пустоте, в свободной тишине – в воздухе времени.

Юлия Токарева