поэтическая подборка
сны о себе большом
Алексей Кудряков
Мы собрали подборку избранных стихотворений Алексея Кудрякова в честь объявления сбора на издание его монопьесы, растворяющей границы между поэзией и драмой.
«Ксения Григорьевна умерла» – книга, в которой драматургический текст (fringe-программа фестиваля Любимовка) находит свое визуальное развитие в серии коллажей Анастасии Максимовой (авторская техника).
Музыка звучит с особенной для меня пронзительностью в стихах, посвящённых детству: «Две главы с эпилогом» и «Из детства». В первом – чудесная описательность и доскональное перечисление всего, что зримо, одухотворены открытием мира – его до слёз яркостью и той соразмерностью, которая делает детство счастливым, но только много позже являет себя в словах поэта. Если повезёт.
Мне восемь долгих лет. Субботний день
в деревне кажется длиннее прочих,
особенно в осеннее ненастье
последней трети августа, когда
короткие дожди смывают сажу
с листов рябиновых – и пахнут дымом;
чадят костры на огородах, трубы,
опальное – к закату – солнце, ночь...
Жаркая баня, потом, во второй части, выход в ночь, к звёздному небу. Читатель прочтёт эти стихи и, я уверен, благодарно откликнется на воскрешённую жизнь. Поэзия – безусловное второе пришествие. Не ожидаемое, но сбывшееся.
Алексею Кудрякову, поэту редкому, если не уникальному с точки зрения генерального способа поэтического познания чего-то главного, невыразимого, духовно значимого и почти не называемого, – свойственно не поэтическое говорение, а библейский нарратив – нарратив поэтический: непреложная серьезность тона определяется очевидной бесценностью предмета познания (жизнь, любовь, смерть, вечность, душа-Дух, Бог), – что делает каждое стихотворение Кудрякова – поступком; поступком прежде всего духовным, интеллектуальным, когнитивным, концептуальным.
Поэзия Алексея Кудрякова подчеркнуто отстранена от суетного. Без тени иронии философствует его лирический герой. Он самоуглублен и мало интересуется социальным. Кудряков посерьезному религиозен, и его миросозерцание выражается в стихах не декларативно, а, благодаря живому ощущению связи слова с природой, логоса с космосом, истинно поэтически. Так или иначе, он опирается на рефлексивно-философскую линию русской поэзии ХХ века.
Мне восемь долгих лет. Субботний день
в деревне кажется длиннее прочих,
особенно в осеннее ненастье
последней трети августа, когда
короткие дожди смывают сажу
с листов рябиновых – и пахнут дымом;
чадят костры на огородах, трубы,
опальное – к закату – солнце, ночь...
Жаркая баня, потом, во второй части, выход в ночь, к звёздному небу. Читатель прочтёт эти стихи и, я уверен, благодарно откликнется на воскрешённую жизнь. Поэзия – безусловное второе пришествие. Не ожидаемое, но сбывшееся.
Владимир Гандельсман
Алексею Кудрякову, поэту редкому, если не уникальному с точки зрения генерального способа поэтического познания чего-то главного, невыразимого, духовно значимого и почти не называемого, – свойственно не поэтическое говорение, а библейский нарратив – нарратив поэтический: непреложная серьезность тона определяется очевидной бесценностью предмета познания (жизнь, любовь, смерть, вечность, душа-Дух, Бог), – что делает каждое стихотворение Кудрякова – поступком; поступком прежде всего духовным, интеллектуальным, когнитивным, концептуальным.
Юрий Казарин
Поэзия Алексея Кудрякова подчеркнуто отстранена от суетного. Без тени иронии философствует его лирический герой. Он самоуглублен и мало интересуется социальным. Кудряков посерьезному религиозен, и его миросозерцание выражается в стихах не декларативно, а, благодаря живому ощущению связи слова с природой, логоса с космосом, истинно поэтически. Так или иначе, он опирается на рефлексивно-философскую линию русской поэзии ХХ века.
Артем Скворцов
Алексей Кудряков родился в 1988 году в Екатеринбурге. Поэт, драматург. Лауреат Новой Пушкинской премии, российско-итальянской премии «Белла». Резидент Дома творчества Переделкино.
Из книги «Слепая верста»
Из детства
С колосника упавший уголёк
вдруг осветил запечный уголок,
лесной полёвки
застывший ком – размером с мой кулак.
гуденье слов: блокада голь гулаг
чужих неловких
Не убоявшийся кленовой палки,
слежавшийся из войлока и пакли
бескровный шар
темнел на кирпичах – напротив полки.
у выстуженных стен в одной футболке
бросало в жар
Я думал, как на скорое тепло
её под снегом мартовским влекло
к остывшей бане
и замерзали капли на стекле.
где прячется её душа: в дупле
в норе в чулане
Так, между каменкой и штукатуркой,
в подпалинках морщинистая шкурка
меняла цвет,
дрова горели, как закат за шторкой.
оледенелый снег страны широкой
горел в ответ
Две главы с эпилогом
Мне восемь долгих лет. Субботний день
в деревне кажется длиннее прочих,
особенно в осеннее ненастье
последней трети августа, когда
короткие дожди смывают сажу
с листов рябиновых – и пахнут дымом;
чадят костры на огородах, трубы,
опальное – к закату – солнце, ночь…
В руке ведро; в исподнем и в галошах
спускаюсь в сад: не столько для того,
чтобы набрать обитых ветром яблок,
сколько – озябнуть, надышаться впрок
вечерней мятною прохладой. После
бегу трусцой в натопленную баню –
мирок, вместившийся в четырехстенок,
где собственные реки, плоскогорья,
лавиной жара пышущая Этна
и Тартара во тьме сырое дно…
Сажусь подальше от печи; приступок –
излюбленное место: между дверью
и до краев наполненной кадушкой.
Все соразмерно: лавка и тазы,
ковши и рукавицы, я и время.
Уютно, осязаемо, тепло…
Затем с опаской поднимаюсь выше;
улегшись на полок, считаю бревна,
чуть ближе подступившие, – и мне
хватает пальцев рук, двузначных чисел.
На потолке застывшая смола
в себя вбирает тусклое свеченье
сорокаваттной лампы. Пар и копоть
сгущаются, становится тесней,
горячий воздух обжигает ноздри,
я задыхаюсь и срываюсь вниз.
На мокрых досках, возле сточной ямы,
пережидаю светопреставленье:
доносятся кряхтенье, скрежет жести,
шипенье кипятка в чугунных недрах,
по голым спинам разнобойный хлест.
...Не ощущая тела и не помня,
как очутился за порогом, жадно
дышу; в тревожно-скором темпе сердце,
сбиваясь с ритма, путается в сильных
и слабых долях. Вьющийся туман
восходит, постепенно истончаясь,
к стропилам, козырьку, холодным высям.
Открывшееся перед взором небо
ошеломляет раздробленным блеском
и аспидной слоистой чернотой.
Противоток пульсирующей крови
и мерное вращение Земли
сливаются в одно… Застыв на месте
и запрокинув голову, над полем
я нахожу Полярную звезду
и привожу в движение созвездья,
как циркулем на грифельной доске,
очеркивая взглядом дуги… Нечто,
пройдя вдоль позвоночника, стремится
вовне – и плечи сводит дрожью. Кто-то –
наверное, отец – мне шепчет глухо:
«Меня гнетет извечное молчанье
далеких звезд». Полуночную свежесть
сменяет острый ледяной сквозняк…
Что, если только видимость, химеру
собой являет множество светил
и яркие мерцающие точки
скрывают пустоту, провал, зиянье,
своими запоздавшими лучами
вводя нас в заблужденье, сладкий сон?
Тогда еще страшней, и нет опоры –
ни для стопы, ни для высокой мысли, –
пусть даже самой шаткой, никакой.
Уж лучше рукотворный тот застенок,
где я могу – в прыжке – коснуться крыши,
и все знакомо: веники, вехотки…
И так ли жарко, тесно было в нем?
Вконец продрогнув, я спешу обратно,
и новый круг – такой же, как всегда.
Пустой предбанник, жесткая лежанка,
белье, небрежно брошенное в угол,
открытая отдушина, окно…
Нет помощи и нет прямой угрозы
в укрытии, в котором и поныне
я пребываю – в малодушной дреме,
один, не ведая, на что решиться.
С колосника упавший уголёк
вдруг осветил запечный уголок,
лесной полёвки
застывший ком – размером с мой кулак.
гуденье слов: блокада голь гулаг
чужих неловких
Не убоявшийся кленовой палки,
слежавшийся из войлока и пакли
бескровный шар
темнел на кирпичах – напротив полки.
у выстуженных стен в одной футболке
бросало в жар
Я думал, как на скорое тепло
её под снегом мартовским влекло
к остывшей бане
и замерзали капли на стекле.
где прячется её душа: в дупле
в норе в чулане
Так, между каменкой и штукатуркой,
в подпалинках морщинистая шкурка
меняла цвет,
дрова горели, как закат за шторкой.
оледенелый снег страны широкой
горел в ответ
Две главы с эпилогом
Мне восемь долгих лет. Субботний день
в деревне кажется длиннее прочих,
особенно в осеннее ненастье
последней трети августа, когда
короткие дожди смывают сажу
с листов рябиновых – и пахнут дымом;
чадят костры на огородах, трубы,
опальное – к закату – солнце, ночь…
В руке ведро; в исподнем и в галошах
спускаюсь в сад: не столько для того,
чтобы набрать обитых ветром яблок,
сколько – озябнуть, надышаться впрок
вечерней мятною прохладой. После
бегу трусцой в натопленную баню –
мирок, вместившийся в четырехстенок,
где собственные реки, плоскогорья,
лавиной жара пышущая Этна
и Тартара во тьме сырое дно…
Сажусь подальше от печи; приступок –
излюбленное место: между дверью
и до краев наполненной кадушкой.
Все соразмерно: лавка и тазы,
ковши и рукавицы, я и время.
Уютно, осязаемо, тепло…
Затем с опаской поднимаюсь выше;
улегшись на полок, считаю бревна,
чуть ближе подступившие, – и мне
хватает пальцев рук, двузначных чисел.
На потолке застывшая смола
в себя вбирает тусклое свеченье
сорокаваттной лампы. Пар и копоть
сгущаются, становится тесней,
горячий воздух обжигает ноздри,
я задыхаюсь и срываюсь вниз.
На мокрых досках, возле сточной ямы,
пережидаю светопреставленье:
доносятся кряхтенье, скрежет жести,
шипенье кипятка в чугунных недрах,
по голым спинам разнобойный хлест.
...Не ощущая тела и не помня,
как очутился за порогом, жадно
дышу; в тревожно-скором темпе сердце,
сбиваясь с ритма, путается в сильных
и слабых долях. Вьющийся туман
восходит, постепенно истончаясь,
к стропилам, козырьку, холодным высям.
Открывшееся перед взором небо
ошеломляет раздробленным блеском
и аспидной слоистой чернотой.
Противоток пульсирующей крови
и мерное вращение Земли
сливаются в одно… Застыв на месте
и запрокинув голову, над полем
я нахожу Полярную звезду
и привожу в движение созвездья,
как циркулем на грифельной доске,
очеркивая взглядом дуги… Нечто,
пройдя вдоль позвоночника, стремится
вовне – и плечи сводит дрожью. Кто-то –
наверное, отец – мне шепчет глухо:
«Меня гнетет извечное молчанье
далеких звезд». Полуночную свежесть
сменяет острый ледяной сквозняк…
Что, если только видимость, химеру
собой являет множество светил
и яркие мерцающие точки
скрывают пустоту, провал, зиянье,
своими запоздавшими лучами
вводя нас в заблужденье, сладкий сон?
Тогда еще страшней, и нет опоры –
ни для стопы, ни для высокой мысли, –
пусть даже самой шаткой, никакой.
Уж лучше рукотворный тот застенок,
где я могу – в прыжке – коснуться крыши,
и все знакомо: веники, вехотки…
И так ли жарко, тесно было в нем?
Вконец продрогнув, я спешу обратно,
и новый круг – такой же, как всегда.
Пустой предбанник, жесткая лежанка,
белье, небрежно брошенное в угол,
открытая отдушина, окно…
Нет помощи и нет прямой угрозы
в укрытии, в котором и поныне
я пребываю – в малодушной дреме,
один, не ведая, на что решиться.
Из будущей книги «Блошиная почта»
Триптих
1.
Острый запах – что копьё и оцет.
Ацетон, полупрозрачный клей.
За столом склонившийся отец
над разбитой детскою копилкой.
Времени течение и сдвиги
смысла, жертвенной любви бочаг:
самым ценным поступиться вмиг,
чтобы стать затем ещё богаче.
2.
Сбивая топором осиное гнездо
в железный бак, внутри омоченный бензином,
страшишься не укола – жизнь на боль горазда, –
но права быть цепи карающей звеном.
Не та ли дрожь роднит и ангелов и бесов:
жнецов господних, в печь ввергающих пучки
бесплодных плевел, и – глухих для голосов
мольбы – истопников, готовых бросить спичку.
3.
Да исправится стих мой. Темна
вода в облаках воздушных.
Пусть, нищенски однотемна,
речь не минует раковин ушных,
не возвратится в недра.
Но прольётся словно из облака –
из тучи убелённого нутра –
познания словесное молоко.
***
Сила в немощи. Свет извне.
Мрак рассеять уже не тщишься.
Молча молишься тишине –
ведь до Бога не докричишься.
На чернеющей борозде
так скворец ходит по ухабам…
Бог есть боль – значит Бог везде.
Я хотел бы остаться слабым.
***
Не выходи на улицу, долго ли до беды.
Лучше оконных стёкол – ставни, бельмо слюды.
Шитая белыми нитками, вся на дырявых швах,
память: рукой дотронешься – и разойдётся, швах.
Что там в прорехах – молодость, детство ли нагишом,
думы о малой родине, сны о себе большом…
Тесно в парадной комнате, если она – твоя,
в бане тесней заполненной пакинебытия.
Дранки сквозной узорочье, ласковые силки.
Взглядом вяжи растерянным петельки, узелки,
в трещинах штукатурки, словно во льдах Папанин,
тонущий. Где вы нынче, мамашенька и папаня?
***
…за уличным пианино в четыре руки крупным планом венгерские танцы нет я не умею под аркой камчатка вишнёвое пиво в подвале цой это не любовь с кассеты я знаю как срезать следы на песке лахта отпущенный поводок со спины вдоль залива чуть смазался в шляпе мужчина и женщина жан-клод лелуша смотри как похоже театр марионеток смеётся и плачет сандалик расстёгнут с мороженым мама а что с ним он ожил на эскалаторе вполоборота с улыбкой джоконды ты шутишь последний трамвай на бегу мы успеем дворцовая ночью саксофон из-за ширмочек спрятался ах какой нелюдим на одной и то издали если не уберёте я милицию на вас ладно что вам сыграть гудящая свадьба возьми меня под руку грустный довлатов бутылка чинзано с герберой оставим ему чуть замёрзла гирлянды на окнах латте́ или ла́тте огни с рубинштейна на невский прокатимся катер качает…
***
Я стриг отца. А он глядел в трюмо
внимательно и важно, как на свадьбе
глядит жених в отверстый объектив, –
из жизни выпав на мгновенье ока, –
в серебряную будущность свою.
На табурете, босиком, в исподнем,
прикрывшись наволочкою истлевшей –
накидки в доме не нашлось, – отец
поёживался от холодных лезвий.
В ладони падал прошлогодний снег.
Машинка, смазанная постным маслом,
трофейная, из дедовских времён,
в моих руках чуть заедала, тонкий
жевала волос, но отец молчал –
молчал, как в хоре до седьмой весны.
Я семилетним вспоминал себя –
мужские руки, белый пух волос,
купель с водой, крещается во имя
Отца… И узнавал свой детский облик
в открывшихся залысинах его.
Друг другу словом отданы сполна,
в троичных зеркалах мы отражались:
кто сыном был, кто старцем, кто младенцем?
Я ножницами подровнял виски,
отец одобрил: ныне отпущаеши…
Внутри храня и ветошь долгих дней,
и обновленья утреннюю радость,
он сам себе был – встреча и прощанье.
Сквозняк февральский колебал фрамугу,
и Сретенье высвистывал снегирь.
1.
Острый запах – что копьё и оцет.
Ацетон, полупрозрачный клей.
За столом склонившийся отец
над разбитой детскою копилкой.
Времени течение и сдвиги
смысла, жертвенной любви бочаг:
самым ценным поступиться вмиг,
чтобы стать затем ещё богаче.
2.
Сбивая топором осиное гнездо
в железный бак, внутри омоченный бензином,
страшишься не укола – жизнь на боль горазда, –
но права быть цепи карающей звеном.
Не та ли дрожь роднит и ангелов и бесов:
жнецов господних, в печь ввергающих пучки
бесплодных плевел, и – глухих для голосов
мольбы – истопников, готовых бросить спичку.
3.
Да исправится стих мой. Темна
вода в облаках воздушных.
Пусть, нищенски однотемна,
речь не минует раковин ушных,
не возвратится в недра.
Но прольётся словно из облака –
из тучи убелённого нутра –
познания словесное молоко.
***
Сила в немощи. Свет извне.
Мрак рассеять уже не тщишься.
Молча молишься тишине –
ведь до Бога не докричишься.
На чернеющей борозде
так скворец ходит по ухабам…
Бог есть боль – значит Бог везде.
Я хотел бы остаться слабым.
***
…очень свирепствует грипп,
надо быть осторожнее
и ты, мамашенька,
сейчас не выходи на улицу,
долго ли до беды.
Не выходи на улицу, долго ли до беды.
Лучше оконных стёкол – ставни, бельмо слюды.
Шитая белыми нитками, вся на дырявых швах,
память: рукой дотронешься – и разойдётся, швах.
Что там в прорехах – молодость, детство ли нагишом,
думы о малой родине, сны о себе большом…
Тесно в парадной комнате, если она – твоя,
в бане тесней заполненной пакинебытия.
Дранки сквозной узорочье, ласковые силки.
Взглядом вяжи растерянным петельки, узелки,
в трещинах штукатурки, словно во льдах Папанин,
тонущий. Где вы нынче, мамашенька и папаня?
***
Это было 2 мая. Надеюсь, узнаешь меня!
Было очень тепло и хорошо на Неве.
…за уличным пианино в четыре руки крупным планом венгерские танцы нет я не умею под аркой камчатка вишнёвое пиво в подвале цой это не любовь с кассеты я знаю как срезать следы на песке лахта отпущенный поводок со спины вдоль залива чуть смазался в шляпе мужчина и женщина жан-клод лелуша смотри как похоже театр марионеток смеётся и плачет сандалик расстёгнут с мороженым мама а что с ним он ожил на эскалаторе вполоборота с улыбкой джоконды ты шутишь последний трамвай на бегу мы успеем дворцовая ночью саксофон из-за ширмочек спрятался ах какой нелюдим на одной и то издали если не уберёте я милицию на вас ладно что вам сыграть гудящая свадьба возьми меня под руку грустный довлатов бутылка чинзано с герберой оставим ему чуть замёрзла гирлянды на окнах латте́ или ла́тте огни с рубинштейна на невский прокатимся катер качает…
***
…дед совсем младенцем стал,
как его оставить.
Я стриг отца. А он глядел в трюмо
внимательно и важно, как на свадьбе
глядит жених в отверстый объектив, –
из жизни выпав на мгновенье ока, –
в серебряную будущность свою.
На табурете, босиком, в исподнем,
прикрывшись наволочкою истлевшей –
накидки в доме не нашлось, – отец
поёживался от холодных лезвий.
В ладони падал прошлогодний снег.
Машинка, смазанная постным маслом,
трофейная, из дедовских времён,
в моих руках чуть заедала, тонкий
жевала волос, но отец молчал –
молчал, как в хоре до седьмой весны.
Я семилетним вспоминал себя –
мужские руки, белый пух волос,
купель с водой, крещается во имя
Отца… И узнавал свой детский облик
в открывшихся залысинах его.
Друг другу словом отданы сполна,
в троичных зеркалах мы отражались:
кто сыном был, кто старцем, кто младенцем?
Я ножницами подровнял виски,
отец одобрил: ныне отпущаеши…
Внутри храня и ветошь долгих дней,
и обновленья утреннюю радость,
он сам себе был – встреча и прощанье.
Сквозняк февральский колебал фрамугу,
и Сретенье высвистывал снегирь.