поэтическая подборка
идеально гладкие вещи
лев оборин
Весной 2026 вышел поэтический сборник Льва Оборина «Веревки в болоте». С позволения автора редакция «несовременника» отобрала шесть стихотворений из новой книги и попросила Владу Баронец их прокомментировать.
Сегодня антропный принцип можно сформулировать следующим образом: мир таков, потому что в нём есть мы. Хороших натуралистов из людей не получается, поскольку тяга к вмешательству пока что превосходит способность (или желание) мирно созерцать. Подборка Льва Оборина даёт нам возможность наблюдать наблюдателя, то есть, по сути, себя самих.
Наблюдателю дано зрение, но (будем считать это продолжением антропного принципа) возможности этого зрения соразмерны его способности понять, как выглядит мир, переполненный последствиями его действий, и справиться с увиденным. Поэтому глядеть «во все концы» – почти то же самое, что закрыть глаза, а «быстрые скворцы», ослепляя наблюдателя, даже как будто проявляют милосердие.
Однако природа недолго собирается быть милосердной и в последнем тексте подборки напоминает о том, что романтический миф о её покорении – иллюзия. Этот миф укоренён, в том числе, в советской идеологии, согласно которой человек – хозяин природы и имеет право делать с ней то, что необходимо для его пользы (можно вспомнить «Сталинский план преобразования природы», предполагавший, например, поворот северных рек для орошения засушливых районов СССР).
Советский лиризм, игравший то на патриотическом чувстве, то на чувстве личном (не отменявшем патриотического), создавал собственную «красивую» реальность. В текстах Оборина этот лиризм помещён в контрастный ему контекст, проникнутый «недоуменьем» субъекта. В таком контексте милые сердцу «скворцы», «тёмная ночь», «зори» утрачивают свой пафос, и из них начинает торчать то, что наблюдатель вовсе не хотел видеть. «Мы другой не знали такой страны, / где так флора жестока», – говорит человек, на которого внезапно нападают вязы, дубы и сосны. На самом деле это тоже не его слова, а ещё одно клише из советской песни. Ирония здесь безмерна: «жестокая флора» всего лишь защищается от нас – тех, кому так вольно дышалось этим воздухом непонимания, кто превосходит природу и в жестокости, и в беспомощности одновременно, умея быть убийцей для слабых и вещью для сильных.
Наблюдателю дано зрение, но (будем считать это продолжением антропного принципа) возможности этого зрения соразмерны его способности понять, как выглядит мир, переполненный последствиями его действий, и справиться с увиденным. Поэтому глядеть «во все концы» – почти то же самое, что закрыть глаза, а «быстрые скворцы», ослепляя наблюдателя, даже как будто проявляют милосердие.
Однако природа недолго собирается быть милосердной и в последнем тексте подборки напоминает о том, что романтический миф о её покорении – иллюзия. Этот миф укоренён, в том числе, в советской идеологии, согласно которой человек – хозяин природы и имеет право делать с ней то, что необходимо для его пользы (можно вспомнить «Сталинский план преобразования природы», предполагавший, например, поворот северных рек для орошения засушливых районов СССР).
Советский лиризм, игравший то на патриотическом чувстве, то на чувстве личном (не отменявшем патриотического), создавал собственную «красивую» реальность. В текстах Оборина этот лиризм помещён в контрастный ему контекст, проникнутый «недоуменьем» субъекта. В таком контексте милые сердцу «скворцы», «тёмная ночь», «зори» утрачивают свой пафос, и из них начинает торчать то, что наблюдатель вовсе не хотел видеть. «Мы другой не знали такой страны, / где так флора жестока», – говорит человек, на которого внезапно нападают вязы, дубы и сосны. На самом деле это тоже не его слова, а ещё одно клише из советской песни. Ирония здесь безмерна: «жестокая флора» всего лишь защищается от нас – тех, кому так вольно дышалось этим воздухом непонимания, кто превосходит природу и в жестокости, и в беспомощности одновременно, умея быть убийцей для слабых и вещью для сильных.
Влада Баронец
Лев Оборин – поэт, критик, филолог. Редактор литературного проекта «Полка». Автор семи книг стихотворений, книги критических статей, книги детской поэзии. Лауреат Премии Андрея Белого. Публиковался в журналах «Воздух», «Знамя», «Волга», «Интерпоэзия», «Флаги», «Формаслов», Poetry и других; в интернет-изданиях «Горький», «Афиша», в различных антологиях на нескольких языках.
***
Глаза, антропный принцип, мир таков,
поскольку мы из круглых облаков
глядим невыпадающей черникой,
но мы в недоуменьи хелицер,
как голодал немецкий офицер
перед Герникой;
покуда мы глядим во все концы,
к нам прилетают быстрые скворцы,
выклёвывают зрение черничных
бессмысленных шаров, о пустяке
смеются на свободном языке,
в котором много и десятеричных
***
Самая тёмная ночь
перед рассветом, где-то в районе
сочельника и московских бульваров, когда
мигает иллюминация, и бездомная кровь
останавливается на скамейках.
Звёздочки снега гонят газетный лист.
Самая тёмная ночь встаёт
над нефтяными вышками Салехарда,
запахнута в северное сияние.
ничего не видно соседям по широте.
Самая тёмная ночь наступает
на скейтборд одинокого вагонзака
и со свистом летит на прогулку,
только искры гаснут в полах её темноты
и окалиной падают вдоль магистрали.
***
C одной стороны – дышать, с другой –
идеально гладкие вещи.
Направо, налево, прямо пойдёшь.
Так они говорят,
проскомидия и конвейер,
увидевшие друг друга.
Наступает хороший день,
ничего не торчит ниоткуда.
Только лёгкая немота,
как перед судорогой,
но до этого далеко.
Пять минут или даже десять.
С той стороны земли
звёзды работают на износ –
со стороны любого из нас
будет мило ходить без шляпы.
Мы попали в чужую игру
и с непроизвольной грустью
смекаем, какие правила –
кон пройдёт, и нас позовут.
Вступая в ряды вещей,
слышим: замри, отомри.
Мы не хотим отмирать –
что мы им, старая кожа?
Но гудят под ногами предшественники,
причастившиеся игры́.
***
Не сердись, сердце
чужого цветка,
твоё огнеумие на язык
переводится как цепочка
бранных слов,
исчезающих
в собственной музыке.
Что далеко расти до самого верха –
понимаю, сочувствую,
даже завидую; сны, которых
я никогда не увижу! свет, в который
не окунусь! нападение цвета
в порядке защиты,
бесхитростной и любимой
***
Вышел из дома и переправил себя
незаметно в парк времени
смотришь – а зори здесь мнимые
смотришь – а воздух здесь зеркало
и звенит
мелодично считаешь минуты:
первая парковая, вторая –
но ни одна не обернётся
посмотреть, не обернулась ли она, чтоб
посмотреть, не обернулась ли она
Так выпадают из времени,
парк разбивается,
замыкая круг, и привратник
выводит тебя за ворота за неуместность,
а потом закрываешь ворота ключом.
***
Вяз обрывает жизни
тем, кто случайно забрёл под него;
воспламеняется дуб,
обхваченный школьной экскурсией;
складывается сосна,
беря лесоруба в щипцы смерти.
– В этих лесах, где так вольно дышать,
кажется, нам не рады?
Мы другой не знали такой страны,
где так флора жестока;
этот куст не выглядит – он глядит
на нас с подозрением
Волчьи ягоды сами
прыгают в зазевавшиеся рты;
расступается почва
над змеиным репозиторием;
ручей высасывает
кровь, скоро забывая об этом.
– Вспомним, для чего мы сюда пришли.
Сказать этим ярусам,
что мы всё так же крепко их любим?
Нет – вопросительными
знаками, женскими именами
косить наши лежбища?
Корни откусывают
сапоги совокупно с ногами.
Подняты по тревоге
прионы в стоячих водах болот.
Певчие птицы спешно
репетируют похоронный марш.
– Здравствуйте, мы к вам пришли с миром от
всего человечества,
нет, не так... У тебя связь есть? Постой –
нет, вообще по нулям –
Так, у меня где-то сохранено,
твою мать, батарея
Спокойно движение
соков сквозь горделивые стволы.
Птичий поэт сочинил
трёхтысячный гимн гомеостаза.
Пространственный арбитраж –
понятие, забытое водой.
Глаза, антропный принцип, мир таков,
поскольку мы из круглых облаков
глядим невыпадающей черникой,
но мы в недоуменьи хелицер,
как голодал немецкий офицер
перед Герникой;
покуда мы глядим во все концы,
к нам прилетают быстрые скворцы,
выклёвывают зрение черничных
бессмысленных шаров, о пустяке
смеются на свободном языке,
в котором много и десятеричных
***
Самая тёмная ночь
перед рассветом, где-то в районе
сочельника и московских бульваров, когда
мигает иллюминация, и бездомная кровь
останавливается на скамейках.
Звёздочки снега гонят газетный лист.
Самая тёмная ночь встаёт
над нефтяными вышками Салехарда,
запахнута в северное сияние.
ничего не видно соседям по широте.
Самая тёмная ночь наступает
на скейтборд одинокого вагонзака
и со свистом летит на прогулку,
только искры гаснут в полах её темноты
и окалиной падают вдоль магистрали.
***
C одной стороны – дышать, с другой –
идеально гладкие вещи.
Направо, налево, прямо пойдёшь.
Так они говорят,
проскомидия и конвейер,
увидевшие друг друга.
Наступает хороший день,
ничего не торчит ниоткуда.
Только лёгкая немота,
как перед судорогой,
но до этого далеко.
Пять минут или даже десять.
С той стороны земли
звёзды работают на износ –
со стороны любого из нас
будет мило ходить без шляпы.
Мы попали в чужую игру
и с непроизвольной грустью
смекаем, какие правила –
кон пройдёт, и нас позовут.
Вступая в ряды вещей,
слышим: замри, отомри.
Мы не хотим отмирать –
что мы им, старая кожа?
Но гудят под ногами предшественники,
причастившиеся игры́.
***
Не сердись, сердце
чужого цветка,
твоё огнеумие на язык
переводится как цепочка
бранных слов,
исчезающих
в собственной музыке.
Что далеко расти до самого верха –
понимаю, сочувствую,
даже завидую; сны, которых
я никогда не увижу! свет, в который
не окунусь! нападение цвета
в порядке защиты,
бесхитростной и любимой
***
Вышел из дома и переправил себя
незаметно в парк времени
смотришь – а зори здесь мнимые
смотришь – а воздух здесь зеркало
и звенит
мелодично считаешь минуты:
первая парковая, вторая –
но ни одна не обернётся
посмотреть, не обернулась ли она, чтоб
посмотреть, не обернулась ли она
Так выпадают из времени,
парк разбивается,
замыкая круг, и привратник
выводит тебя за ворота за неуместность,
а потом закрываешь ворота ключом.
***
Вяз обрывает жизни
тем, кто случайно забрёл под него;
воспламеняется дуб,
обхваченный школьной экскурсией;
складывается сосна,
беря лесоруба в щипцы смерти.
– В этих лесах, где так вольно дышать,
кажется, нам не рады?
Мы другой не знали такой страны,
где так флора жестока;
этот куст не выглядит – он глядит
на нас с подозрением
Волчьи ягоды сами
прыгают в зазевавшиеся рты;
расступается почва
над змеиным репозиторием;
ручей высасывает
кровь, скоро забывая об этом.
– Вспомним, для чего мы сюда пришли.
Сказать этим ярусам,
что мы всё так же крепко их любим?
Нет – вопросительными
знаками, женскими именами
косить наши лежбища?
Корни откусывают
сапоги совокупно с ногами.
Подняты по тревоге
прионы в стоячих водах болот.
Певчие птицы спешно
репетируют похоронный марш.
– Здравствуйте, мы к вам пришли с миром от
всего человечества,
нет, не так... У тебя связь есть? Постой –
нет, вообще по нулям –
Так, у меня где-то сохранено,
твою мать, батарея
Спокойно движение
соков сквозь горделивые стволы.
Птичий поэт сочинил
трёхтысячный гимн гомеостаза.
Пространственный арбитраж –
понятие, забытое водой.