Аронзон, за которого
могут наругать

29 мая 2025 года в одной из длинных аудиторий Европейского университета в Санкт-Петербурге я читал доклад под названием «Круг Леонида Аронзона». Сюжет доклада не подразумевал включения классических аронзоновских текстов по типу «Утра» или «Послания в лечебницу». Я цитировал много стихотворений, которые аккуратно можно назвать маргинальными по отношению к парадному корпусу стихотворений Аронзона. Это вызывало недоумение и даже недовольство у некоторых слушателей. Мне посоветовали наконец «прочитать» двухтомник Аронзона и открыть для себя достойные тексты и никогда больше не выводить на экран всяческие хихи-хаха, пошлости, ругани и обзывательства, которые, вероятно, нужно держать при себе и не рассказывать о них по пустякам. Я на всякий случай извинился и сказал, что делать так больше не буду. Сейчас же хочется открыто заявить о своей любви к Аронзону не парадному, а Аронзону, если угодно, пустяшному и совсем не обязательному. 

Хорошо известно, что Аронзон посвятил достаточное количество текстов не только Маргарите Пуришинской, любимой жене и вечной музе, но и своим ближайшим товарищам: Евгению Михнову, Валерию Суслову, Игорю Мельцу, Владимиру Швейгольцу и, конечно же, Александру Альтшулеру, главному спутнику Аронзона и в художественном мире, и в жизни. Почему-то из всего дружеского круга именно Альтшулер становится главной мишенью для аронзоновских шуток. Хотя здесь вроде бы кажется все логичным, многие же любят шутить над своими самыми близкими друзьями, ожидая, что все шутки будут встречены с пониманием и, разумеется, без бурных обид. Милые стихотворные издевательства над Альтшулером как будто образуют отдельную жанровую форму, к которой Аронзон иногда обращается. Наверное, язык любви и преданной дружбы выглядит как-то так:

Творю ли, мучаюсь ли, сру ли, 
о вас я думаю, Альтшулер. 
Что Галя резвая твоя? 
Княгине росской уподобясь, 
она к тебе в воздушном гробе 
умчала, всех нас удивя. 
И опустел без вас Петрополь, 
гнездо поэтов и цирцей. 
(Ты ждешь, наверно, рифмы «жопа» – 
так на, хватай ее скорей!) 
Окончилось, Альтшулер, время, 
напоминавшее тебя. 
Я слышал, ты уж стал беремен, 
супругу верную щадя. 
Все просишь кислого, тошнота 
тебя измучила вконец, 
скажи, ты мать или отец 
в минуты сладостного пота?

Но вообще Аронзон шутит не только над близкими. Несколько раз доставалось и Михаилу Юппу, который, к слову, имел далеко не лучшую репутацию внутри литературной среды Ленинграда: «Ни единому слову Юппа-Смоткина верить нельзя. Был он всю жизнь фарцовщиком, спекулянтом и редкостной сволочью»¹, – так характеризует Юппа Константин Кузьминский. Аронзон не отстает от ККК и тоже старательно обижает Юппа. В лимбаховский двухтомник попали два текста Аронзона, где фигурирует Юпп. Но приведу здесь строфу из текста 1967 года «Стоит мне увидеть кошку», который не слишком уж сильно бьет по (и без того хрупкой) репутации Юппа:

Раз измучили мигрени 
мою мудрую башку, 
я продам ее за деньги 
Мише Юппу – дураку.


Особое место для меня занимают еще и автопортретные тексты Аронзона, в которых он сам является главным героем, причем героем очень гордым, успешным и достойным всяческих похвал. Любое самолюбование Аронзона заслуживает отдельного сюжета, поэтому выбрать всего одно – большая мука. Но, пожалуй, остановлюсь на тексте 1968 года, где Аронзон очень емко рефлексирует на тему творческих успехов и качества собственных стихотворений:

Как стихотворец я неплох 
все оттого, что, слава Богу, 
хоть мало я пишу стихов, 
но среди них прекрасных много! 

Кажется, что все эти тексты живут своей отдельной маленькой жизнью, совершенно не касаясь остальных полноценных текстов Аронзона с неоспоримым художественным достоинством. Это не совсем так. Многим читателям хорошо известен текст Аронзона «На небе молодые небеса…», и многим читателям он нравится. Мне тоже нравится. Но еще больше он мне нравится в несколько другой редакции, которая помещена во втором томе в раздел «Шуточные стихотворения и стихотворения на случай». В этой более ранней редакции перед основным хорошо известным текстом помещена достаточно емкая преамбула, объясняющая рождение этого стихотворения, причем рождение чисто механическое. Аронзон сначала фрагментарно описывает весьма бурные события прошедших дней, где главным лицом помимо него самого является и некий загадочный «мосье», вместе с ним он выпивал и веселился. Помимо всего прочего, этот «мосье» был счастливым обладателем пишущей машинки «Мерседес», которой он и поделился с поэтом. И, по свидетельству Аронзона, стихотворение «На небе молодые небеса» было зафиксировано именно на этой машинке любезного «мосье». Приведу само стихотворение лишь с небольшим фрагментом из преамбулы, чтобы сохранить интригу для потенциального неискушенного читателя:

Мерси, мосье, за «Мерседес», на которой я сумел написать.

На небе молодые небеса, 
и небом полон пруд, и куст склонился к небу, 
как счастливо опять спуститься в сад, 
доселе никогда в котором не был, 
напротив звезд, лицом к небытию, 
обняв себя, я медленно стою. 

В каком-то смысле можно назвать эту редакцию вольной интерпретацией строчек Анны Ахматовой про «стихи» и «сор», из которого они растут. Прекрасное и возвышенное сталкивается с земным и не очень прекрасным, однако второе рождает первое. Очень показательно, что программный текст Аронзона родился в соседстве с таким низким и бесцеремонным сором. Но для чего я все это говорю? Очень не хочется, чтобы Аронзон стал автором 10-20 стихотворений с примерно одинаковым наполнением, показывающих его исключительно как поэта райской памяти. Ведь в свободное от этого амплуа время он, вероятно, успевал дружить, ругаться, дурачиться, злиться, любить, выпивать, мечтать, устраивать дуэли на водяных пистолетах² и слушать своего любимого Глена Гульда.