поэтическая подборка
сверхконтрастная графика
Вячеслав Попов
В прошлые выходные я помогал бабушке с дедушкой готовить сад к зимовке: белили яблони, срезали цветы, сгребали листву. Я поймал себя на том, что между делом постоянно повторяю:
у меня температура,
у меня в груди гулаг
в духе жоржа де латура
лаем кашляю в кулак
Никогда не знаешь, какие именно строчки вдруг начнут преследовать тебя: повторяешь и повторяешь их, то потому что они нравятся тебе как чистый звук, то потому что пытаешься приблизиться к их предельной семантике. С прошлой подборки Вячеслава Попова «При свете медленного снега» прошло два года, и, готовя его новую публикацию и размышляя о предисловии, я решил начать именно с этих дистихов. В первом тексте подборки они знаменуют переход – мы оказываемся по ту сторону: «в этом доме нету окон…» Но по ту сторону чего?
В подкасте Степана Самарина «Диалоги о поэзии», в одном из выпусков которого гостями были Евгения Ульянкина и Вячеслав Попов, последний заметил: «Во снах по-другому течет время. По мере старения начинаешь отличать сон от не-сна: во сне все дико реалистично, все очень осязаемо, цвета очень ярки. Но во снах никогда нет солнца». Воспользуемся этой репликой поэта как ключом. Насколько же пространство в стихотворениях этой подборки реалистично, насколько все осязаемо и ярко? Действительно ли это пространство сна?
Пространство в большинстве текстов «Сверхконтрастной графики» – пограничное, мерцающее (кто-то умер или жив). Это не явь и не сон. Это лимб, в котором оказался герой. В нем проступают то контуры серой действительности, то черты сна. Это пространство где-то на границе между сном и явью. В книге «Культура и взрыв» Лотман писал: «Сон – язык для одного человека». Это как раз то, что роднит сон и поэзию: язык, на котором пишет поэт, знает только он сам. То, что работает для его учителя, не работает для него; те приемы, которые являют поэзию у его предшественников и современников, не работают у него. Никто ему не поможет. Из этого абсолютного отчаяния может родиться абсолютная поэзия.
Герой Вячеслава Попова одинок и потерян, особенно остро это видно в стихотворении «Я жду давно, безнадежно, не зная ни города, ни языка». Вокруг все говорят на незнакомом языке, он в незнакомом городе. Он знает – его ожидание безнадежно. На одном из уровней этот текст следует рассматривать как обретение поэтом своего языка. Что сделать, чтобы стихотворение стало большим, чем сумма слов? Ответ приходится искать всю жизнь.
Обретение языка тесно связывается с пересечением незримой черты. И эта трансформация не видна людям со стороны: герой все так же сидит за столом, стараясь привлекать меньше внимания. Но внутри него что-то непоправимо меняется, и его с чудовищной скоростью выталкивает в иное пространство: резкий переход от замкнутого пространства начала текста к бескрайнему апокалиптичному пространству второй половины текста подчеркивает, какой внутренней силы требует эта трансформация.
Где-то была скала. На скале – сосна. Из сосны сочилась смола.
Сосна вращалась вокруг оси своего ствола.
Становилась вихревой спиралью, на себя опиралась. Сосна устала,
рухнула, умерла.
Пересечение черты – один из древнейших мотивов в мировой литературе, и, конечно, в русской поэзии он имеет богатую традицию. Например, мне на память в первую очередь пришли «Слово о полку Игореве», «Сегодня ночью, не солгу» Мандельштама, «По эту сторону таинственной черты» Кушнера, «И дверь впотьмах привычную толкнул» Чухонцева, «Портрет отца» Жданова – можно продолжать очень долго. Мне кажется, стихотворения Вячеслава Попова убедительно смотрятся в этом ряду.
Не только поэт обретает речь, но и стихотворения в этой подборке ведут напряженный полилог как между собой – в рамках подборки (обратите внимание, например, как разные тексты отвечают на вопрос «чем я это говорю» из первого стихотворения), так и с другими текстами, вплетаясь в ткань русской поэтосферы.
теплица не темница
светло тепло текло
Почему теплица не темница? Потому что в стихотворении Мандельштама «Дыхание», которое открывало первое издание его дебютного сборника, мы читаем:
я и садовник, я же и цветок
в темнице мира я не одинок
И в рамках этого текста теплица и темница сливаются до неразличения. Нужно ли обязательно знать это, чтобы адекватно прочитать текст? Пожалуй, нет. Однако это добавляет иное измерение тексту, мы начинаем чувствовать его глубокое дыхание.
Стихотворение «за решеткой снеговой» для широкого читателя сразу вступает в диалог с Пастернаком: «был я музыкой в снегу», – конечно, сразу напоминает нам – «мы были музыкой во льду». Однако это стихотворение ведет полилог: сравните со стихотворением Юрия Казарина из книги «Призрак речи». Как мне кажется, эти стихотворения – сестры.
Гобой
А. Марчелло
Снег на очах растает —
выплачешь в феврале.
Руку прижмешь к земле —
всей пятерней врастает
в то, что было уже — тобой.
Горькое горькой
прижмешь губой,
ходишь как пьяный…
Любит любовь гобой —
он деревянный.
Мерцание пространства порождает сложные отношения между я-субъектом и другими (ты, он, они). Конечно, поэт не манифестирует свою инаковость, не лелеет свое одиночество – ему чужды дурно пахнущие штампы романтизма: его одиночество обусловлено, как мы говорили выше, задачей, которую решить может только он сам.
Противопоставление я-они выходит на первый план в «Я жду давно…», «Я не могу молчать…», а отношения я-мы проявились в «мы тоже твари божие…», но как только ритм этого стихотворения погрузит нас в транс, следующий текст нас окликнет: «те мы которых нет».
Мне хотелось бы обратить внимание читателя еще на многие аспекты этой подборки, например, я совсем ничего не сказал о последнем стихотворении, которое для многих может показаться, скажем, неожиданным. Но оставлю свои мысли до следующих публикаций Вячеслава Попова, которые мы всегда с нетерпением ждем.
Я говорю с тобой. Я эхо. Я колодец.
Я зеркало воды. Я неба озерцо.
Я мятое ведро. Я мертвый лозоходец.
Я прутик сломанный и брошенный в лицо.
у меня температура,
у меня в груди гулаг
в духе жоржа де латура
лаем кашляю в кулак
Никогда не знаешь, какие именно строчки вдруг начнут преследовать тебя: повторяешь и повторяешь их, то потому что они нравятся тебе как чистый звук, то потому что пытаешься приблизиться к их предельной семантике. С прошлой подборки Вячеслава Попова «При свете медленного снега» прошло два года, и, готовя его новую публикацию и размышляя о предисловии, я решил начать именно с этих дистихов. В первом тексте подборки они знаменуют переход – мы оказываемся по ту сторону: «в этом доме нету окон…» Но по ту сторону чего?
В подкасте Степана Самарина «Диалоги о поэзии», в одном из выпусков которого гостями были Евгения Ульянкина и Вячеслав Попов, последний заметил: «Во снах по-другому течет время. По мере старения начинаешь отличать сон от не-сна: во сне все дико реалистично, все очень осязаемо, цвета очень ярки. Но во снах никогда нет солнца». Воспользуемся этой репликой поэта как ключом. Насколько же пространство в стихотворениях этой подборки реалистично, насколько все осязаемо и ярко? Действительно ли это пространство сна?
Пространство в большинстве текстов «Сверхконтрастной графики» – пограничное, мерцающее (кто-то умер или жив). Это не явь и не сон. Это лимб, в котором оказался герой. В нем проступают то контуры серой действительности, то черты сна. Это пространство где-то на границе между сном и явью. В книге «Культура и взрыв» Лотман писал: «Сон – язык для одного человека». Это как раз то, что роднит сон и поэзию: язык, на котором пишет поэт, знает только он сам. То, что работает для его учителя, не работает для него; те приемы, которые являют поэзию у его предшественников и современников, не работают у него. Никто ему не поможет. Из этого абсолютного отчаяния может родиться абсолютная поэзия.
Герой Вячеслава Попова одинок и потерян, особенно остро это видно в стихотворении «Я жду давно, безнадежно, не зная ни города, ни языка». Вокруг все говорят на незнакомом языке, он в незнакомом городе. Он знает – его ожидание безнадежно. На одном из уровней этот текст следует рассматривать как обретение поэтом своего языка. Что сделать, чтобы стихотворение стало большим, чем сумма слов? Ответ приходится искать всю жизнь.
Обретение языка тесно связывается с пересечением незримой черты. И эта трансформация не видна людям со стороны: герой все так же сидит за столом, стараясь привлекать меньше внимания. Но внутри него что-то непоправимо меняется, и его с чудовищной скоростью выталкивает в иное пространство: резкий переход от замкнутого пространства начала текста к бескрайнему апокалиптичному пространству второй половины текста подчеркивает, какой внутренней силы требует эта трансформация.
Где-то была скала. На скале – сосна. Из сосны сочилась смола.
Сосна вращалась вокруг оси своего ствола.
Становилась вихревой спиралью, на себя опиралась. Сосна устала,
рухнула, умерла.
Пересечение черты – один из древнейших мотивов в мировой литературе, и, конечно, в русской поэзии он имеет богатую традицию. Например, мне на память в первую очередь пришли «Слово о полку Игореве», «Сегодня ночью, не солгу» Мандельштама, «По эту сторону таинственной черты» Кушнера, «И дверь впотьмах привычную толкнул» Чухонцева, «Портрет отца» Жданова – можно продолжать очень долго. Мне кажется, стихотворения Вячеслава Попова убедительно смотрятся в этом ряду.
Не только поэт обретает речь, но и стихотворения в этой подборке ведут напряженный полилог как между собой – в рамках подборки (обратите внимание, например, как разные тексты отвечают на вопрос «чем я это говорю» из первого стихотворения), так и с другими текстами, вплетаясь в ткань русской поэтосферы.
теплица не темница
светло тепло текло
Почему теплица не темница? Потому что в стихотворении Мандельштама «Дыхание», которое открывало первое издание его дебютного сборника, мы читаем:
я и садовник, я же и цветок
в темнице мира я не одинок
И в рамках этого текста теплица и темница сливаются до неразличения. Нужно ли обязательно знать это, чтобы адекватно прочитать текст? Пожалуй, нет. Однако это добавляет иное измерение тексту, мы начинаем чувствовать его глубокое дыхание.
Стихотворение «за решеткой снеговой» для широкого читателя сразу вступает в диалог с Пастернаком: «был я музыкой в снегу», – конечно, сразу напоминает нам – «мы были музыкой во льду». Однако это стихотворение ведет полилог: сравните со стихотворением Юрия Казарина из книги «Призрак речи». Как мне кажется, эти стихотворения – сестры.
Гобой
А. Марчелло
Снег на очах растает —
выплачешь в феврале.
Руку прижмешь к земле —
всей пятерней врастает
в то, что было уже — тобой.
Горькое горькой
прижмешь губой,
ходишь как пьяный…
Любит любовь гобой —
он деревянный.
Мерцание пространства порождает сложные отношения между я-субъектом и другими (ты, он, они). Конечно, поэт не манифестирует свою инаковость, не лелеет свое одиночество – ему чужды дурно пахнущие штампы романтизма: его одиночество обусловлено, как мы говорили выше, задачей, которую решить может только он сам.
Противопоставление я-они выходит на первый план в «Я жду давно…», «Я не могу молчать…», а отношения я-мы проявились в «мы тоже твари божие…», но как только ритм этого стихотворения погрузит нас в транс, следующий текст нас окликнет: «те мы которых нет».
Мне хотелось бы обратить внимание читателя еще на многие аспекты этой подборки, например, я совсем ничего не сказал о последнем стихотворении, которое для многих может показаться, скажем, неожиданным. Но оставлю свои мысли до следующих публикаций Вячеслава Попова, которые мы всегда с нетерпением ждем.
Я говорю с тобой. Я эхо. Я колодец.
Я зеркало воды. Я неба озерцо.
Я мятое ведро. Я мертвый лозоходец.
Я прутик сломанный и брошенный в лицо.
Вячеслав Глазырин
Вячеслав Попов – поэт, филолог. Родился в 1966 году в деревне Малые Коряки Смоленской области. Автор книг «Там» (2021), «Быстротеченск и окрестности» (2025) и «Ее сын. Его сны» (2026). Лауреат Малой премии «Московский счет» за лучшую поэтическую книгу 2021 года.
Публиковался в журналах «Знамя», «Новый журнал», «Кварта», «Формаслов», «Prosodia», «несовременник» и других.
Публиковался в журналах «Знамя», «Новый журнал», «Кварта», «Формаслов», «Prosodia», «несовременник» и других.
***
что случилось дорогие
кто-то умер или жив
нас пустили спать другие
раскладушку разложив
я сажусь с ужасным скрипом
я ложусь лицом в матрас
я накрыт совиным гриппом
вот уже в четвертый раз
у меня температура
у меня в груди гулаг
в духе жоржа де латура
лаем кашляю в кулак
в этом доме нету окон
на дворе трещит мороз
я ни жив ни мертв я кокон
у меня метаморфоз
как я это понимаю
чем я это говорю
тряпкой крышку поднимаю
суп картофельный варю
пламя цвета канифоли
держит в пальцах котелок
элеватор в чистом поле
на дверях висит замок
***
Я жду давно, безнадежно, не зная ни города, ни языка.
Я на пальцах объясняю, что мне нужно подлить еще чаю.
Мне подливают из черного чайника коричневого кипятка.
Меня о чем-то спрашивают. Не отвечаю.
Все глубже втягиваю голову в ворот горбатого пуховика.
Они престали разговаривать и смеяться.
Они посматривают на меня и ждут.
Чай остывает. Я ем глазами сухое мясо
дерева, перекрученного, как жгут.
Где-то была скала. На скале – сосна. Из сосны сочилась смола.
Сосна вращалась вокруг оси своего ствола.
Становилась вихревой спиралью, на себя опиралась. Сосна устала,
рухнула, умерла. Обрела четыре ноги и четыре угла.
Стала поверхностью стола,
слишком хорошего для забегаловки в двух шагах от вокзала.
***
за решеткой снеговой
музыка марчелло
говорит с тобой гобой
узенькое тело
говорит гобой ого
больно мне немного
больно трогают его
мальчика больного
губы музыки белы
а зрачки туманны
сочинил из этой мглы
немец манн романы
я в венеции бывал
мальчиком-гобоем
позвонками целовал
пальцы нам обоим
был я музыкой в снегу
был я лед и пламень
обнял баха на бегу
превратился в камень
***
кругом сколько хватает глаз
тянется до серого горизонта
ровное снежное поле
строго по оси перспективы
стоит по колено в траншее
человек с лопатой
длина траншеи не очень значительна
но впечатляет геометрической правильностью и прямизной
земля угольно-черная
человек черный
лопата черная
замечательная сверхконтрастная графика
вынутую землю
человек методично отбрасывает
на обе стороны
на ровные брустверы снега
которые он нарыл
прежде чем докопался до угольной черноты земли
черный человек
черная траншея
два брустверных хребта
рельеф которых делают зримыми
две цепи ярко-черных земляных набросов
этот землекоп
словно гребец
плывущий в земляной лодке
по снежной глади
очень медленное
но неотвратимое движение
***
человек был снегопадом
человек сугробом стал
смотрит в небо ровным взглядом
неподвижным как кристалл
человек всю жизнь учился
так на все вокруг смотреть
снега ждал
и снег случился
снег на четверть
снег на треть
поглотил наполовину
а потом и целиком
дня долину
сна лавину
сердца камень
горла ком
человек теперь не пропасть
не обрыв
не полынья
только радость
только робость
ровный взгляд небытия
***
подарили мне воздух светящийся
беспокойный туман голубой
то сжимающийся то ветвещийся
то похожий на мерный прибой
эту вещую боль головную
я держу за виски и молчу
слышать речь никакую иную
не хочу не хочу не хочу
***
мы тоже твари божие
торопимся к метро
на облака похожие
безглазые бескожие
отдетые пестро
вот девушка клубится
вот парень моросит
вот сердце словно птица
устало в клетке биться
и крыльями висит
похожие на ворох
ходячего тряпья
плутаем в разговорах
премудрости в которых
как в бороде репья
я тоже отрок нежный
я облако-букет
сирени белоснежной
с небрежностью безбрежной
засунутый в пакет
я тоже тоже тоже
куда-то взят и дет
стою без глаз без кожи
до самой легкой дрожи
до воздуха раздет
***
по той москве которой нет
те мы которых нет
идем идем и видим свет
инверсионный след
летит по небу самолет
наверное сто лет
и в нем сидит сто лет пилот
наверное скелет
под ним заводы и мосты
дороги и дома
места великой красоты
и умных книг тома
летит пилот но все никак
не может тьмы птенец
в возникновенья сквозняках
изникнуть наконец
и я молчу лови лови
и ты молчишь ловлю
и тает изморозь любви
я так тебя люблю
***
Я не могу молчать – молчание наука.
Я неучен. Я слаб. Я говоритель слов.
О, если б знали вы, какая это мука –
искание во всем безмолвия основ.
Отсутствию души в дыхании учиться,
с зеркальной ясностью взирать на все вокруг –
не верю я, увы, что может улучиться
и мной такой покой. Мой протемненный друг,
как с воздухом сквозным сливаться ты умеешь!
Как, полон пустоты, все глубже, что ни день,
ты, отлучась душой, дыханием умнеешь,
нисходишь в тень теней на новую ступень.
Откуда, мне скажи, я это знаю тоже?
Как удается мне в молчании твоем
быть соучастником – сумняшеся ничтоже,
словами осязать небытия объем?
Я говорю с тобой. Я эхо. Я колодец.
Я зеркало воды. Я неба озерцо.
Я мятое ведро. Я мертвый лозоходец.
Я прутик сломанный и брошенный в лицо.
***
жизнь была такой короткой
жизнь была такой простой
жизнь была такой коробкой
с разновидной пустотой
с чем-то плоским и объемным
с чем-то ровным и кривым
ненаглядным неподъемным
невесомым неживым
жизнь была такой картонной
настоящей не вполне
лишь картинкой за которой
дырка черная в стене
***
ты пленница ты птица
ты теснота птенца
лицо твое теплица
тепличный тип лица
за перистым узором
за пухом ледяным
за сном-костром в котором
клубится снег как дым
теплица не темница
светло тепло текло
веселая водица
прозрачное стекло
смерть скорлупой растает
сквозь звездный иней сна
так страшно прорастает
крылатая весна
***
настя сделала секретик из своего телефона
ее научила ася
нужно вырыть могилку
выложить чем-нибудь блестящим
например расправленной оберткой от шоколадного батончика
потом на экране телефона нужно установить свое селфи
потом нужно сказать глядя себе в глаза
я никуда не исчезну
я никуда не исчезну
я никуда не исчезну
потом телефон нужно обмотать бинтом как мумию
потом нужно положить телефон в пластиковый пакет
потом в коробочку
потом в могилку
потом закопать
потом нужно оставить неподалеку какую-нибудь незаметную примету
и уйти не меньше чем на час
прожить час без телефона
это испытание души сказала ася
так ты ее проверишь
когда настя вернулась за телефоном
приметы
половинки красного кирпича с зеленым налетом
она не нашла
настя долго бегала вдоль забора футбольного поля
но все никак не могла найти ни половинку кирпича
ни цветущий очиток
все куда-то пропало
настя металась
вообще-то настя должна была прийти с асей
и ася позвонила бы на ее телефон
и в крайнем случае по звуку настя должна была найти свой секретик
извлечь его из могилы
посмотреть себе в глаза и сказать
я никуда не исчезла
я никуда не исчезла
я никуда не исчезла
но ася непонятно как с ней поссорилась и ушла домой
настя просила прохожих позвонить на ее телефон
я где-то здесь выронила телефон
врала настя
прохожие звонили но но ничего не было слышно
шуршали листья
щебетали птицы
где-то кричали дети
настя возвращалась к забору
ковырялась в земле
а потом появилась конная полиция
конные полицейские в шлемах с прозрачными забралами
решили что она ищет закладку
нет нет я ищу секретик
я ищу свой телефон
все обошлось
родителям дозвонились
но телефон так и не нашли
настя догадывалась что все дело в асе
настя думала о том как ее лицо светилась в руках у аси
скорее всего ася его нашла по звонку и утопила
зачем
зачем
что случилось дорогие
кто-то умер или жив
нас пустили спать другие
раскладушку разложив
я сажусь с ужасным скрипом
я ложусь лицом в матрас
я накрыт совиным гриппом
вот уже в четвертый раз
у меня температура
у меня в груди гулаг
в духе жоржа де латура
лаем кашляю в кулак
в этом доме нету окон
на дворе трещит мороз
я ни жив ни мертв я кокон
у меня метаморфоз
как я это понимаю
чем я это говорю
тряпкой крышку поднимаю
суп картофельный варю
пламя цвета канифоли
держит в пальцах котелок
элеватор в чистом поле
на дверях висит замок
***
Я жду давно, безнадежно, не зная ни города, ни языка.
Я на пальцах объясняю, что мне нужно подлить еще чаю.
Мне подливают из черного чайника коричневого кипятка.
Меня о чем-то спрашивают. Не отвечаю.
Все глубже втягиваю голову в ворот горбатого пуховика.
Они престали разговаривать и смеяться.
Они посматривают на меня и ждут.
Чай остывает. Я ем глазами сухое мясо
дерева, перекрученного, как жгут.
Где-то была скала. На скале – сосна. Из сосны сочилась смола.
Сосна вращалась вокруг оси своего ствола.
Становилась вихревой спиралью, на себя опиралась. Сосна устала,
рухнула, умерла. Обрела четыре ноги и четыре угла.
Стала поверхностью стола,
слишком хорошего для забегаловки в двух шагах от вокзала.
***
за решеткой снеговой
музыка марчелло
говорит с тобой гобой
узенькое тело
говорит гобой ого
больно мне немного
больно трогают его
мальчика больного
губы музыки белы
а зрачки туманны
сочинил из этой мглы
немец манн романы
я в венеции бывал
мальчиком-гобоем
позвонками целовал
пальцы нам обоим
был я музыкой в снегу
был я лед и пламень
обнял баха на бегу
превратился в камень
***
кругом сколько хватает глаз
тянется до серого горизонта
ровное снежное поле
строго по оси перспективы
стоит по колено в траншее
человек с лопатой
длина траншеи не очень значительна
но впечатляет геометрической правильностью и прямизной
земля угольно-черная
человек черный
лопата черная
замечательная сверхконтрастная графика
вынутую землю
человек методично отбрасывает
на обе стороны
на ровные брустверы снега
которые он нарыл
прежде чем докопался до угольной черноты земли
черный человек
черная траншея
два брустверных хребта
рельеф которых делают зримыми
две цепи ярко-черных земляных набросов
этот землекоп
словно гребец
плывущий в земляной лодке
по снежной глади
очень медленное
но неотвратимое движение
***
человек был снегопадом
человек сугробом стал
смотрит в небо ровным взглядом
неподвижным как кристалл
человек всю жизнь учился
так на все вокруг смотреть
снега ждал
и снег случился
снег на четверть
снег на треть
поглотил наполовину
а потом и целиком
дня долину
сна лавину
сердца камень
горла ком
человек теперь не пропасть
не обрыв
не полынья
только радость
только робость
ровный взгляд небытия
***
подарили мне воздух светящийся
беспокойный туман голубой
то сжимающийся то ветвещийся
то похожий на мерный прибой
эту вещую боль головную
я держу за виски и молчу
слышать речь никакую иную
не хочу не хочу не хочу
***
мы тоже твари божие
торопимся к метро
на облака похожие
безглазые бескожие
отдетые пестро
вот девушка клубится
вот парень моросит
вот сердце словно птица
устало в клетке биться
и крыльями висит
похожие на ворох
ходячего тряпья
плутаем в разговорах
премудрости в которых
как в бороде репья
я тоже отрок нежный
я облако-букет
сирени белоснежной
с небрежностью безбрежной
засунутый в пакет
я тоже тоже тоже
куда-то взят и дет
стою без глаз без кожи
до самой легкой дрожи
до воздуха раздет
***
по той москве которой нет
те мы которых нет
идем идем и видим свет
инверсионный след
летит по небу самолет
наверное сто лет
и в нем сидит сто лет пилот
наверное скелет
под ним заводы и мосты
дороги и дома
места великой красоты
и умных книг тома
летит пилот но все никак
не может тьмы птенец
в возникновенья сквозняках
изникнуть наконец
и я молчу лови лови
и ты молчишь ловлю
и тает изморозь любви
я так тебя люблю
***
Я не могу молчать – молчание наука.
Я неучен. Я слаб. Я говоритель слов.
О, если б знали вы, какая это мука –
искание во всем безмолвия основ.
Отсутствию души в дыхании учиться,
с зеркальной ясностью взирать на все вокруг –
не верю я, увы, что может улучиться
и мной такой покой. Мой протемненный друг,
как с воздухом сквозным сливаться ты умеешь!
Как, полон пустоты, все глубже, что ни день,
ты, отлучась душой, дыханием умнеешь,
нисходишь в тень теней на новую ступень.
Откуда, мне скажи, я это знаю тоже?
Как удается мне в молчании твоем
быть соучастником – сумняшеся ничтоже,
словами осязать небытия объем?
Я говорю с тобой. Я эхо. Я колодец.
Я зеркало воды. Я неба озерцо.
Я мятое ведро. Я мертвый лозоходец.
Я прутик сломанный и брошенный в лицо.
***
жизнь была такой короткой
жизнь была такой простой
жизнь была такой коробкой
с разновидной пустотой
с чем-то плоским и объемным
с чем-то ровным и кривым
ненаглядным неподъемным
невесомым неживым
жизнь была такой картонной
настоящей не вполне
лишь картинкой за которой
дырка черная в стене
***
ты пленница ты птица
ты теснота птенца
лицо твое теплица
тепличный тип лица
за перистым узором
за пухом ледяным
за сном-костром в котором
клубится снег как дым
теплица не темница
светло тепло текло
веселая водица
прозрачное стекло
смерть скорлупой растает
сквозь звездный иней сна
так страшно прорастает
крылатая весна
***
настя сделала секретик из своего телефона
ее научила ася
нужно вырыть могилку
выложить чем-нибудь блестящим
например расправленной оберткой от шоколадного батончика
потом на экране телефона нужно установить свое селфи
потом нужно сказать глядя себе в глаза
я никуда не исчезну
я никуда не исчезну
я никуда не исчезну
потом телефон нужно обмотать бинтом как мумию
потом нужно положить телефон в пластиковый пакет
потом в коробочку
потом в могилку
потом закопать
потом нужно оставить неподалеку какую-нибудь незаметную примету
и уйти не меньше чем на час
прожить час без телефона
это испытание души сказала ася
так ты ее проверишь
когда настя вернулась за телефоном
приметы
половинки красного кирпича с зеленым налетом
она не нашла
настя долго бегала вдоль забора футбольного поля
но все никак не могла найти ни половинку кирпича
ни цветущий очиток
все куда-то пропало
настя металась
вообще-то настя должна была прийти с асей
и ася позвонила бы на ее телефон
и в крайнем случае по звуку настя должна была найти свой секретик
извлечь его из могилы
посмотреть себе в глаза и сказать
я никуда не исчезла
я никуда не исчезла
я никуда не исчезла
но ася непонятно как с ней поссорилась и ушла домой
настя просила прохожих позвонить на ее телефон
я где-то здесь выронила телефон
врала настя
прохожие звонили но но ничего не было слышно
шуршали листья
щебетали птицы
где-то кричали дети
настя возвращалась к забору
ковырялась в земле
а потом появилась конная полиция
конные полицейские в шлемах с прозрачными забралами
решили что она ищет закладку
нет нет я ищу секретик
я ищу свой телефон
все обошлось
родителям дозвонились
но телефон так и не нашли
настя догадывалась что все дело в асе
настя думала о том как ее лицо светилась в руках у аси
скорее всего ася его нашла по звонку и утопила
зачем
зачем