поэтическая подборка
нас спрашивают,
мы не отвечаем
владимир кошелев
Когда читаешь поэзию Владимира Кошелева, перед глазами возникает образ плеромы, то есть некой полноты, которая дана как полнота изначально, но тем не менее постоянно наполняется. Поэт, обитающий внутри подобной полноты и отдающий себя ей, не озабочен поисками и поэтизированием того, что ещё не было освоено – он чувствует себя свободно, имея право и на перекличку, и на наполнение новым, и на повтор.
В стихах Кошелева отсутствуют персонажи, но почти облигаторно присутствует адресат, появляющийся иногда в виде посвящения, иногда в виде обращения, но это некая сдержанная обращенность, она же – притягивающее одиночество.
На первый взгляд у Кошелева прослеживается явная традиция метареализма, которую он не только не скрывает, но даже, похоже, намеренно демонстрирует, обнажая узнаваемые интертексты, но с другой стороны (или не с другой?) он, вслед за Махмудом Дарвишем (великим палестинским поэтом), превращает, например, воду как некую духовную сущность в тему поэтического трактата.
Соотношение традиции и новаторства существенно меняется, они не только перестают быть противоположностями, но даже не вступают в диалектическое или иное взаимодействие, они просто равны друг другу, потому что и то, и другое уже задано полнотой.
Неожиданное сочетание, казалось бы, парадоксальное, явной и неявной традиции, сочетание, подбирающееся к сущности современности, дает возможность поэту, обладающему, кроме того, виртуозной техникой стихосложения, прокладывать тропинку в непонятное.
В стихах Кошелева отсутствуют персонажи, но почти облигаторно присутствует адресат, появляющийся иногда в виде посвящения, иногда в виде обращения, но это некая сдержанная обращенность, она же – притягивающее одиночество.
На первый взгляд у Кошелева прослеживается явная традиция метареализма, которую он не только не скрывает, но даже, похоже, намеренно демонстрирует, обнажая узнаваемые интертексты, но с другой стороны (или не с другой?) он, вслед за Махмудом Дарвишем (великим палестинским поэтом), превращает, например, воду как некую духовную сущность в тему поэтического трактата.
Соотношение традиции и новаторства существенно меняется, они не только перестают быть противоположностями, но даже не вступают в диалектическое или иное взаимодействие, они просто равны друг другу, потому что и то, и другое уже задано полнотой.
Неожиданное сочетание, казалось бы, парадоксальное, явной и неявной традиции, сочетание, подбирающееся к сущности современности, дает возможность поэту, обладающему, кроме того, виртуозной техникой стихосложения, прокладывать тропинку в непонятное.
Наталия Азарова
Владимир Кошелев — поэт, переводчик.
Соредактор издательств «Горгулья», «Территория ноль тысяч». Редактор проект COLLAGE MEDIA. Куратор поэтического веб-архива и книжной серии PLUS MINUS. Создатель Нового института им. Рауля Хаусмана. Старший редактор издательства «Эксмо». Шорт-листёр Премии Норы Галь (совместно с М. Бордуновским и М. Степанян).
Автор книги «My blue song и другие песни» (SOYAPRESS).
Соредактор издательств «Горгулья», «Территория ноль тысяч». Редактор проект COLLAGE MEDIA. Куратор поэтического веб-архива и книжной серии PLUS MINUS. Создатель Нового института им. Рауля Хаусмана. Старший редактор издательства «Эксмо». Шорт-листёр Премии Норы Галь (совместно с М. Бордуновским и М. Степанян).
Автор книги «My blue song и другие песни» (SOYAPRESS).
Эпистола-вода
М.
Спешу сообщить тебе новости этого часа:
вода – головная боль ангела, рак короля, –
о, как плотоядна её голубая пластмасса,
в парном чернозёме варили её зеркала!
Ты скажешь: вода – это где, но вода – это гдé ты
и город торжественный с тысячей бабочек-львов.
Вода – это комната, в ней вымирают кометы.
За двадцать пять лет я нашёл виноград черепов.
Я видел, как воздух терял наливные границы
и втюхивал мне тошноты триумфальный наряд...
Названия птиц ни к чему – меня мучают птицы, –
их глотки картонные русской картошкой кипят.
Вода – это толпы заноз и червлёная площадь,
я знаю, – и Пушкин, и женских волос колесо.
Ты скажешь – вода, – и стеклом задыхается лошадь,
и соль украшает её пресвятое лицо.
Пишу тебе ночью, когда хорохорятся свойства –
и тени покатой, и дождика в спальне моей.
Ты слышишь её островов клочковатое войско?
О, как краснопёр его облака Варфоломей!
Вода – это небо, одетое в драку кавычек, –
увидишь – до боли в металле его разожми,
чтоб свет кучерявый, как крона коронная, вытек
и зашевелился густыми, как уголь, зверьми.
Сложи эту воду, которую страшно представить,
корми её голодом, телом тунгусским утешь,
пока твои губы, как ливень, и спят они... Да ведь
и я засыпаю, – и ливень проходит промеж.
***
М. Б.
За яблоко – зелёный кислород,
за перевод – перемещенье ночи
и мой щенячий корабельный пот
материка под королевской гончей.
За узких рыб – их мельхиора след,
широкий порт – за герцогские скобки,
за тишину – тот китобойный снег
и тех дождей плечистые раскопки.
Железа свет уже невдалеке –
кусает губы, чередуя чаек.
Мы говорим на длинном языке:
нас спрашивают, мы не отвечаем.
***
дождь наготове
скрипят водолазы
старые звёзды
***
Александре Петровой
Окольными ли? или напрямки?
где двойники, начавшие охоту,
скользят по-над поверхностью реки,
как вкопанные в воду,
где то и дело лезут на рожон
и не жалеют липкого наряда, –
что капли шьют почти со всех сторон,
за исключеньем взгляда.
Где сумерки, которые сползя
лежат в занозах, как большая рыба,
и ливень либо только начался,
закончился же либо.
***
...и он еще одно мгновение живет.
Г. Д.
Орлиных игъл колики и крики,
калёный свет – коленками и пеной,
смещённый облик, смешанные блики, –
олень на склере выстрела-вселенной.
И Вильям Блейк, то родиной, то грушей
мне блеет вслед, чем проще, тем и горше:
о волосе в расчёске нотных ружей,
о простыни на бёдрах потной рощи.
***
А. С.
Что вижу я, когда из темноты
смотрю на то, что не имеет края?
Падение просвеченной воды –
рентгенограмму рая:
Петра и Павла – профиль и анфас,
и две луны – из льна и канифоли, –
как будто связь ещё не родилась,
но зеркало вспороли…
Как хорошо шагают короли,
и как плащи им держат лилипуты!
А что за свет из-под сырой земли?
Фонарики цикуты.
М.
Спешу сообщить тебе новости этого часа:
вода – головная боль ангела, рак короля, –
о, как плотоядна её голубая пластмасса,
в парном чернозёме варили её зеркала!
Ты скажешь: вода – это где, но вода – это гдé ты
и город торжественный с тысячей бабочек-львов.
Вода – это комната, в ней вымирают кометы.
За двадцать пять лет я нашёл виноград черепов.
Я видел, как воздух терял наливные границы
и втюхивал мне тошноты триумфальный наряд...
Названия птиц ни к чему – меня мучают птицы, –
их глотки картонные русской картошкой кипят.
Вода – это толпы заноз и червлёная площадь,
я знаю, – и Пушкин, и женских волос колесо.
Ты скажешь – вода, – и стеклом задыхается лошадь,
и соль украшает её пресвятое лицо.
Пишу тебе ночью, когда хорохорятся свойства –
и тени покатой, и дождика в спальне моей.
Ты слышишь её островов клочковатое войско?
О, как краснопёр его облака Варфоломей!
Вода – это небо, одетое в драку кавычек, –
увидишь – до боли в металле его разожми,
чтоб свет кучерявый, как крона коронная, вытек
и зашевелился густыми, как уголь, зверьми.
Сложи эту воду, которую страшно представить,
корми её голодом, телом тунгусским утешь,
пока твои губы, как ливень, и спят они... Да ведь
и я засыпаю, – и ливень проходит промеж.
***
М. Б.
За яблоко – зелёный кислород,
за перевод – перемещенье ночи
и мой щенячий корабельный пот
материка под королевской гончей.
За узких рыб – их мельхиора след,
широкий порт – за герцогские скобки,
за тишину – тот китобойный снег
и тех дождей плечистые раскопки.
Железа свет уже невдалеке –
кусает губы, чередуя чаек.
Мы говорим на длинном языке:
нас спрашивают, мы не отвечаем.
***
дождь наготове
скрипят водолазы
старые звёзды
***
Александре Петровой
Окольными ли? или напрямки?
где двойники, начавшие охоту,
скользят по-над поверхностью реки,
как вкопанные в воду,
где то и дело лезут на рожон
и не жалеют липкого наряда, –
что капли шьют почти со всех сторон,
за исключеньем взгляда.
Где сумерки, которые сползя
лежат в занозах, как большая рыба,
и ливень либо только начался,
закончился же либо.
***
...и он еще одно мгновение живет.
Г. Д.
Орлиных игъл колики и крики,
калёный свет – коленками и пеной,
смещённый облик, смешанные блики, –
олень на склере выстрела-вселенной.
И Вильям Блейк, то родиной, то грушей
мне блеет вслед, чем проще, тем и горше:
о волосе в расчёске нотных ружей,
о простыни на бёдрах потной рощи.
***
А. С.
Что вижу я, когда из темноты
смотрю на то, что не имеет края?
Падение просвеченной воды –
рентгенограмму рая:
Петра и Павла – профиль и анфас,
и две луны – из льна и канифоли, –
как будто связь ещё не родилась,
но зеркало вспороли…
Как хорошо шагают короли,
и как плащи им держат лилипуты!
А что за свет из-под сырой земли?
Фонарики цикуты.