переводы
На ангельском наречье
петер хухель
Ровно год назад, когда я заканчивал первую подборку из переводов Хухеля, я понимал его исключительно в духе времени, как человека, который находился в интеллектуальной осаде вне зависимости от того, какой режим его тогда окружал. Сейчас же, ровно год спустя, я обращаюсь к нему с намного более сдержанной позиции. Я вижу в его поэзии натурфилософское основание, посредством которого он, как рядовой свидетель XX века, противостоял непостоянству и жестокости своего времени – до боли мерно, медленно и тихо.
Разговор со стихами Петера Хухеля выстраивается не столько как разговор с текстом, сколько с музыкой, недостижимой человеческой душе с первого мгновения. Гармоничность и точность слова, выбранного поэтом, формирует особую хрупкость времени и пространства, которая является одновременно и следствием сложной и жестокой эпохи, и следом присутствия вечности в мире.
За спокойными, привычными образами природы (это и орнитологический мотив, и пейзажная зарисовка, и фиксация звука извне) скрывается тяжесть, которую поэт примечает: пространство мира вечного остается привычным нам, но даже за прозрачным летним зноем скрывается стремление истязать, даже за привычным пейзажем гор и за листьями оливы скрывается смерть. Нагнетание, страх, боль – всё скрывается от человеческого глаза, но всё следит за ним:
и смерть ютится в котелках,
и яд лежит в кувшине,
а завещание висит теперь на балке у вершины.
Сокрыто все
под взором скал,
пронзая ночь;
и эти страхи смерти
терзают плоть, как соли горсть.
Петер Хухель не стремится низвести ужас, не стремится его, наоборот, выделить в универсальной ткани – память поэтического слова, его чуткость и святость подчеркивают лишь истину. Зло, ниспосланное человеку, стихотворением лишь обретает свое место – украденное, вычеркнутое, спрятанное. Поэзия Петера Хухеля дает миру жить так, как он живет, как он создан, как есть – это одновременно и зарисовка, живая, мгновенная, и одновременно панихида по утраченному раю и спокойствию под гнетом времени – но это истинная сущность дня, запечатленного его словом, которую мастерски передает Никита де Богачев. Чуткость и скромное совершенство его перевода позволяет нам оказаться наедине с поэтом, вернуть утраченное при падении башни одноголосие, одноязычие через поэтическое слово, которое и дает нам шанс приблизиться к руинам Вавилона.
Никита де Богачев
30.08.2026
Разговор со стихами Петера Хухеля выстраивается не столько как разговор с текстом, сколько с музыкой, недостижимой человеческой душе с первого мгновения. Гармоничность и точность слова, выбранного поэтом, формирует особую хрупкость времени и пространства, которая является одновременно и следствием сложной и жестокой эпохи, и следом присутствия вечности в мире.
За спокойными, привычными образами природы (это и орнитологический мотив, и пейзажная зарисовка, и фиксация звука извне) скрывается тяжесть, которую поэт примечает: пространство мира вечного остается привычным нам, но даже за прозрачным летним зноем скрывается стремление истязать, даже за привычным пейзажем гор и за листьями оливы скрывается смерть. Нагнетание, страх, боль – всё скрывается от человеческого глаза, но всё следит за ним:
и смерть ютится в котелках,
и яд лежит в кувшине,
а завещание висит теперь на балке у вершины.
Сокрыто все
под взором скал,
пронзая ночь;
и эти страхи смерти
терзают плоть, как соли горсть.
Петер Хухель не стремится низвести ужас, не стремится его, наоборот, выделить в универсальной ткани – память поэтического слова, его чуткость и святость подчеркивают лишь истину. Зло, ниспосланное человеку, стихотворением лишь обретает свое место – украденное, вычеркнутое, спрятанное. Поэзия Петера Хухеля дает миру жить так, как он живет, как он создан, как есть – это одновременно и зарисовка, живая, мгновенная, и одновременно панихида по утраченному раю и спокойствию под гнетом времени – но это истинная сущность дня, запечатленного его словом, которую мастерски передает Никита де Богачев. Чуткость и скромное совершенство его перевода позволяет нам оказаться наедине с поэтом, вернуть утраченное при падении башни одноголосие, одноязычие через поэтическое слово, которое и дает нам шанс приблизиться к руинам Вавилона.
Юлия Токарева
Петер Хухель (Peter Huchel) – родился в 1903 году в Лихтерфельде. Немецкий поэт. В 1971 уехал из ГДР в Италию. Печатается с 1924. С приходом к власти фашистов перестал публиковаться.
Автор сборников лирических стихов «Дороги, дороги» (1963), «Считанные дни» (1972). Лауреат многих литературных премий, член ряда академий.
Автор сборников лирических стихов «Дороги, дороги» (1963), «Считанные дни» (1972). Лауреат многих литературных премий, член ряда академий.
1
Die Wasseramsel
Könnte ich stürzen
heller hinab
ins fließende Dunkel
um mir ein Wort zu fischen,
wie diese Wasseramsel
durch Erlenzweige,
die ihre Nahrung
vom steinigen Grund des Flusses holt.
Goldwäscher, Fischer, stellt eure Geräte fort.
Der scheue Vogel
will seine Arbeit lautlos verrichten.
Птичка-оляпка
Да разве могу я так рьяно
вниз устремиться
в текучую тьму,
чтобы выловить слово,
подобно оляпке,
что тут свила гнездо
на раскидистых ветвях
у самого дна каменистой реки.
Рыбак с златодобытчиком, бросайте поскорей свои труды.
Ведь птичке хочется
закончить все дела совсем неспешно.
2
Rom
Vollendeter Sommer,
am äußersten Rand der Sonne
beginnt schon die Finsternis.
Lorbeerverwilderungen,
dahinter aus Disteln und Steinen
ein Versteck,
das sich der Stimme
verweigert.
Transparenz
des Mittagslichtes,
Verse, die an nichts erinnern,
ein helles Wasser
berührt den Mund.
Vollendeter Sommer,
am äußersten Rand der Sonne
beginnt schon die Finsternis.
Lorbeerverwilderungen,
dahinter aus Disteln und Steinen
ein Versteck,
das sich der Stimme
verweigert.
Transparenz
des Mittagslichtes,
Verse, die an nichts erinnern,
ein helles Wasser
berührt den Mund.
Рим
В разгаре лета
нисходит темнота на
внутреннюю грань полуденного солнца.
За лавровым кустом
виднеется проход,
где крик
безмолвствует
и камень опоясывают травы.
О как прозрачен,
истязающ летний зной,
и тысячи стихов, не значащих ничто –
все льнет к губам,
как талая водица.
3
Ein Toscaner
Ist es die Stunde,
das Silber von den Dächern zu nehmen,
den Tau von den Blättern des Ölbaums zu schütteln?
Hinfällig
wie der Staub auf vergilbten Manuskripten
ist mein Leben geworden.
Nicht überschreite
die Säulen des Hercules.
Der Tod, der mürrische Maultiertreiber,
ich sah ihn gestern abend am Stall,
umschwirrt von Bremsen,
er weiß den Weg.
Bald deckt
das schwarze Profil der Berge
den Weinstock und die Brunnen zu.
Тосканец
Не пора ли нам
сбросить с крыш серебро,
оттряхнуть от росы эти листья оливы?
Бренной,
Точь пыль с пожелтевших трактатов,
обернулась вся жизнь.
Не преступай
ты Столпов Геркулеса.
Я видал вчера смерть –
тот сварливый погонщик скота –
в рое оводов в стойле:
она знает свой путь.
Скоро профиль горы
обрамит своей тенью
виноградники все и с ними каждый колодец.
4
Östlicher Fluss
Such nicht die Steine
im Wasser über dem Schlamm,
der Kahn ist fort,
der Fluß
nicht mehr mit Netzen
und Reusen bestückt. Der Sonnendocht,
die Sumpfdotterblume verglomm im Regen.
Nur die Weide gibt noch Rechenschaft,
in ihren Wurzeln
sind die Geheimnisse
der Landstreicher verborgen,
die kümmerlichen Schätze,
der rostige Angelhaken,
die Büchse ohne Boden
zum Aufbewahren längst
vergessener Gespräche.
An den Zweigen
die leeren Nester der Beutelmeisen,
die vogelleichten Schuhe.
Keiner streift sie
den Kindern über die Füße.
Река с востока
Не сыскать валуна
на воде среди грязи –
плот уже отошел,
а в реке
ни снастей, ни
ловушек для рыб. Истончал от дождя
приболотистый лютик, фитилечек от солнца.
Лишь плакучая ива все еще созерцает
в глубине корневищ
скрытый клад
беглеца – его
скудные вещи:
рыболовный крючочек; вот
шкатулка без дна,
где хранились давно
позабытые встречи.
На ветвях
себе вьет здесь гнездо пустельга,
и легка она вся, как обувка младенца.
Не ступить ей сродни
никому и шажка.
5
Begegnung
Für Michael Hamburger
Schleiereule,
Tochter des Schnees,
dem Nachtwind unterworfen,
doch Wurzeln fassend
mit den Krallen
im modrig grindigen Gemäuer,
Schnabelgesicht
mit runden Augen,
herzstarre Maske
aus Federn weißen Feuers,
das weder Zeit noch Raum berührt,
kalt weht die Nacht
ans alte Gehöft,
im Vorhof fahles Gelichter,
Schlitten, Gepäck, verschneite Laternen,
in den Töpfen Tod,
in den Krügen Gift,
das Testament an den Balken genagelt.
Das Verborgene unter
den Klauen der Felsen,
die Öffnung in die Nacht,
die Todesangst
wie stechendes Salz ins Fleisch gelegt.
Laßt uns niederfahren
in der Sprache der Engel
zu den zerbrochenen Ziegeln Babels.
Встреча
Майклу Хамбургеру
Сова-сипуха
дочерь снега
в объятиях ночного ветра
вцепилась вся
когтями в стену,
шершавую и шаткую:
о этот остроклювый нос,
о эти круглые глаза
и сердцем маска у лица
поверх белесых огнеперьев,
не пребывающих в пространстве-времени,
и как прохладны вечера
у старого поместья –
бледнеют тени во дворах:
вот вещи, сани и фонарь заснежены,
и смерть ютится в котелках,
и яд лежит в кувшине,
а завещание висит теперь на балке у вершины.
Сокрыто все
под взором скал,
пронзая ночь;
и эти страхи смерти
терзают плоть, как соли горсть.
К руинам Вавилона
позволь же снизойти нам всем
на ангельском наречье.